— Нет, — я покачала головой, пусть даже Марика меня не видит. — Змейка, пусть она пойдет. Она почует его.

Что я творю?

Это ведь не игра, в которой можно взять и все откатать обратно, до последней сохраненки. Здесь и шанса-то второго не будет.

Змейка?

Зеркало?

Обряд, который… сила моя. Да, именно она будет связующей нитью. Я питаю змейку. И Марику. И на парня хватит. На какое-то время точно хватит.

— Ой, ниточка…

— Не трогай, — попросила я. — Зови его…

— Как?

— Как-нибудь. Можно, не вслух. Можно про себя, он там услышит.

— Особенно, если зеркало потрогать… там темно-темно. И страшно тоже. А она проползла и…

Сила уходила, я вот не видела ни зеркало это, ни то, что за ним, просто сила уходила словно в никуда. Но я давала, держала вот девчонку за руку и давала. Столько, сколько понадобится.

А она тоже сидела, чуть покачиваясь взад-вперед, и губы шевелились. Стало быть, разговаривает, не здесь, но…

— Зеркало! — мысль была логичной донельзя. — Зеркало нужно! И побыстрее…

— Какое?

Спорить Балтазар не стал, как и выяснять.

— Любое. Большое желательно. Свечи…

Если попробовать воссоздать тот ритуал? Правда, кладбищенских черных, на человечьем жиру у меня нет, но обойдемся без них.

— Свечи. Таз с водой. Вода любая. Еще что-нибудь острое, кровь отворить.

Все появилось, если не во мгновенье ока, то весьма быстро.

Зеркало притащили, подозреваю, чье-то. Уж больно роскошное — в полный рост да в раме тяжеленной. Свечи заговоренные из аптеки, благо, здешняя была широкого профиля.

Я расставила их.

— Он не может пройти там… — пожаловалась Марика.

— Хорошо, попробуем другой путь, — я зажигала свечи одну за другой. Людей бы… или нет, не мешают. А помочь, если вдруг что не так… не думать о том, что что-то пойдет не так.

Все будет хорошо.

Вода.

Трав нет, но есть кровь.

Марики. И Дивьяна, которого отец осторожно переносит на пол. Я чувствую на себе его взгляд, и сомнения чувствую, и прав он, я понятия не имею, что творю.

Но творю.

Укладываю его.

И Марика садится рядом. Свечи. Зеркало. Вода и кровь. Она растворяется в тазу, а я добавляю своей. Вот так… и чувствую что-то… что-то очень рядом.

Слова заговора льются, причем я точно не читала его прежде, может, где-то попадался… и заговор такой, судя по словам, совсем деревенский…

Про остров Буян.

Камень-алатырь.

Путь затворенный, тропа тайная. И вот уже не вслух говорю, шепчу, нашептываю, завязываю воду силой своей, заговариваю да скрепляю.

Так оно…

И дрожит идет рябью темная поверхность зеркала. И из нее выглядывает… кто? Что? Не важно. Главное Марика вдруг подается вперед, выбрасывает руки, которые в зеркальную гладь по самые локти уходят. А потом дергает на себя и зеркало тянется, тянется за нею соплями стеклянными, не желая отпускать то, что ему принадлежит. И звенит, гудит что-то внутри, что-то злое, тяжелое. Я же онемевшими руками поднимаю таз. До чего тяжелый… вроде воды на донышке.

Поднимаю и выплескиваю на эту гладь.

— Отдай! — кричу тому, что скрывается. — Не твое!

И в ответ раздается звон медный, да такой, что глохну и не только я. Кажется, сгибается вдруг полозов правнук, зажимая руками уши. Охает и падает на колени жена его.

Мор кричит.

И не только он, но по-за звоном медным не слышу ничего. И когда звон становится невыносим, зеркало лопается изнутри. Оно разлетается мелкими осколками, я только и успеваю, что глаза закрыть да руку вскидываю, в которую стекло впивается.

Твою ж…

Помогла, называется.

Зато звон стихает. И все стихает. И в этой тишине слышно сиплое натужное дыхание. Чье? Не знаю. С трудом отрываю руку от глаз. Крови сколько… порезы неглубокие, но много. И не только у меня.

— Ой, — Марика трогает пальцами лицо и кривится так, что того и гляди расплачется. — Что… я… я…

Взгляд её растерян.

Ну она явно уже не там, где была. Где бы она ни была. А я подползаю к мальчишке и трогаю его за руку. Теплая. Пульс бы еще нащупать, потому что если он… живой. Пульса не слышу, но слышу как стучит в груди его сердце. А еще он от моего прикосновения вздрагивает. И глаза открывает.