— Гляди, как бы я тебя еще сегодня не посадил! — рассвирепел Рябокляч.

— Да стеречь некому! — сказал шутя Легейда. — Разказачили твоих казаков. Еще где-то двое слоняются, да, видно, им тоже не миновать.

— У меня есть и кроме ваших лопухов! — сказал председатель. — Только подам команду своим лесовикам — лещиновцам…

— Ну, это ты, Демьянович, совсем бог знает что говоришь. Не подумав ляпнул. Да разве можно равнять вашу Лещиновку с нашим селом? Да Ветровая Балка по дворам в четыре раза побольше вашей Лещиновки. Почти сотня фронтовиков. И не все с пустыми руками вернулись. Только свистнуть!.. А учти, Демьянович: такой, что сможет свистнуть, у нас, ей-ей, найдется.

— Ну вот! Договорились до самой точки! — криво усмехнулся Рябокляч. — Дальше только и остается — врукопашную, в штыки! Домитинговались, одним словом. Хватит, кончай базар! — И сразу, чтобы последнее слово осталось за ним, торопливо проковылял сквозь толпу к саням. — А оружие, хлопцы, — крикнул уже из саней, — если боитесь в руки им отдать, отнесите сейчас же в волость. Деду Герасиму отдайте. Пусть пока сложит в моем кабинете. — И ткнул набалдашником трости кучера в спину.

Лошади рванули с места, только снежная россыпь обдала толпу.

Люди стали медленно расходиться.

Лука кивнул головой на двери:

— Зайдем, хлопцы. Есть о чем поговорить. И ты, Артем.

Артем сказал, что если и зайдет, то только на минутку. И, войдя в хату, даже не сел.

— Полдня иду и никак не дойду до Тымиша. А дело спешное. Не серчай, Дарина, в другой раз посидим. Расскажешь, как ты Луку своего в гайдамаки не пустила. — И к хлопцам: — А вам поговорить следует, если уж решились на такое дело! И не дрейфь, хлопцы. Слышали Петра Легейду? Правду сказал: в случае чего целый отряд за плечами у вас встанет. А вот с этой нечистью, — кивнул головой на стол, куда Дарина уже поставила бутылку самогона и всякую снедь, — нужно, хлопцы, кончать. Всерьез и надолго. А тебе, Грицько, и на этот раз уж лучше было бы обойтись без нее. Ты же зарок пытался давать? Комедию ломал?..

— Так это же, Артем, именно один из тех особых случаев, — полушутя ответил Грицько, — о которых мачеха тогда говорила. Со свадьбы начала, да не все перечла. Как это можно, чтобы дружбу боевую да не окропить!

— Не бойся, ума не пропьем! — успокоил Лука. — Да садись и ты с нами! Ну, если недосуг тебе, не буду и просить. Будь здоров! — И, когда Артем вышел, а хлопцы сели за стол, Лука, уже наливший чарку, перед тем как выпить, сказал жене: — Запри дверь на засов, Дарина. Вернее будет!

Дарина молча вышла в сени и щелкнула засовом.

Прокоп Иванович Невкипелый уже второй месяц лежал, прикованный к постели острым приступом ревматизма, который он приобрел еще на Нерчинских рудниках, отбывая там двенадцатилетнюю каторгу. Тогда, в девятьсот шестом году, полтавский губернский суд приговорил его к восьми годам каторги. А в двенадцатом году за активное участие в восстании в связи с расстрелом рабочих на Ленских золотых приисках ему набавили еще четыре. Февральская революция застала всего лишь с несколькими месяцами неотбытого срока. И как раз во время очередного приступа болезни. С неделю уже валялся он в казарме на нарах без всякой медицинской помощи и ухода. Потому-то, оказавшись вдруг в санитарном вагоне поезда «Владивосток — Москва», Прокоп Иванович, как потом с не очень веселым юмором рассказывал своим односельчанам, сначала даже подумал, что это он уже помер. И уже на том свете попал в рай. Видать, и там на небе, как и на земле, все пошло вверх дном. Ведь разве раньше, при старом режиме, святой апостол Петр пустил бы такого грешника-каторжанина в рай, когда ему дорога прямехонько в пекло?! А было тут, в поезде, и впрямь словно в раю. Выкупанные, как малые дети, в белых сорочках, на чистых постелях. А между койками, как ангелы, только что крыльев за плечами из-под белых халатов не видно, ходят сестры милосердия. Ласковые да заботливые. «Может, вы, гражданин хороший, желаете чего? Может, вам, пока обед, книжку или газету почитать?» А про харчи и говорить нечего! Не то что не пробовал никогда такого, а и нюхать не доводилось: коль не котлеты, то яичница на сале, а коли не яичница, обратно тебе котлеты! За те две недели, что домой добирался, поправился даже, будто соком налился. Одна беда: ноги в суставах так крутило, что и рай не мил!

В Славгороде встретили музыкой. Здесь же, на станции, в зале первого класса, куда раньше и порога нельзя было переступить, устроили обед на всех. С речами. Даже по стакану церковного вина перепало каждому. А потом — которые здоровые, те разошлись по домам или разъехались, ведь со всего уезда люди были. А больных рассадили по фаэтонам — и через весь город, до самой больницы. Как господа на прогулке. На поправку. Оно можно было бы и домой. Двенадцать лет — это не шутка. Но больше терпел, не хотелось на костылях, калекой, в хату свою войти. В больнице и лечить стали. И домой подали весточку. Приехала Параска. Но это уже потом. А сначала тоска жить не давала: и близко от дому, а лежи. И в городе никого знакомых. Был, правда, Федор Бондаренко. Сообщить бы, если жив и вернулся, чтобы проведал, но неизвестно, где живет, на какой улице. Но все-таки разузнал, просто посчастливилось: одна докторша, как выяснилось, жила с ним в одном дворе. Еще бы! Она непременно скажет. И правда, пришел на следующий же день. Прямо с работы. А работал на том же заводе, что и до каторги. Изменился мало, поседел только. А вытерпел и он много. Правда, после каторги несколько лет жил на поселении. Человек мастеровой, без дела не сидел — и отошел немного. Да и дома вот уж больше месяца. Партийный, известное дело, как и тогда был. Вот и его, Невкипелого, спросил чуть ли не с первого слова: «Ну, а ты, Прокоп, в какой партии теперь?» — «В той же, что и тогда был: бей буржуев в пух и прах за бедноту всемирную!» — «Правильная партия», — говорит. Он первый и рассказал Прокопу Ивановичу про Ветровую Балку, о том, что там делается. И Параску известил (депешу дал или позвонил в волость). Приехала. Хотела было забрать домой, да та же самая докторша — душевная дивчина! — и Федор вдвоем уговорили остаться еще недели на две. Чтобы без костылей домой ехать. Так оно и вышло. Правда, не две недели, а целых три пролежал еще, зато твердо стал на ноги. И перед маем уехал домой.

Двенадцать лет дома не был! А сколько раз за это время в думах домой возвращался! Но никогда не думал, что это будет так нестерпимо горько. Во дворе, когда шел от ворот к хате, не чувствовал ничего, кроме радостного волнения. И удивления. Все было как и раньше — и хата та самая, только стены глубже в землю вошли, и хлев; даже на том самом суковатом колу возле порога Параска горшки вешала для просушки. Но как только переступил порог и сказал: «Здравствуйте!», а в ответ одинокий голос Параски: «Здравствуй, Прокоп!» — так и сдавило сердце. «Боже, — думал, тяжело опустившись на лавку, — какой кусок жизни, с кровью, с мясом, вырвали палачи!» Тогда, как забирали драгуны, хата звенела от многоголосого плача. Кроме жены было еще семеро детей. А теперь… Двое померли маленькими вскоре после его ареста; Марина, старшая дочь, перед войной вышла замуж, живет в Лещиновке; трое сыновей на войне; о среднем, Захарке, уже два года не слышно ничего; меньшой, Кирило, жив, в Петрограде; а самый старший, Тымиш, в Одессе в госпитале, раненный в руку. Одна-единственная Оленка (тогда еще в люльке была) жила с матерью. Она побежала с подружками на луг за щавелем да козельцами. Только к обеду вернулась. И, как видно, по дороге ей сказали, потому — не зашла в хату, а раз-другой заглянула в окно. Пришлось матери выйти за ней. За руку ввела в хату: «Иди же поздоровайся с батей». Девчушка с опаской, будто шла по колючей стерне, приблизилась к отцу и поцеловала ему руку, — видно, так мать научила. А отец обнял худенькие родные плечи, поцеловал в русую головку, да так и застыл. Очнулся не скоро. Вынул из кармана пиджака красиво разрисованную жестяную коробочку с леденцами — дочке гостинец. «Спасибо, батя!» Положила коробочку за пазуху, а сама, обрадовавшись, что есть причина — как раз мать вытащила горшок из печи, — осторожно выскользнула из отцовских объятий: ведь нужно маме помочь! Достала из шкафчика ложки, положила на стол. А за обедом, уже хоть и несмело, разговаривала с отцом. Вот так и стали жить втроем. А через месяц и Тымиш приехал из госпиталя. С культей вместо руки. Погоревали. Да жить нужно. Раздобыли продольную пилу, придумали нехитрое приспособление для культи Тымиша — и стали пильщиками.

В этом месте рассказа кто-нибудь из слушателей, воспользовавшись паузой, всегда осторожно заметит, бывало: «Дядя Прокоп, а почему же вы про первомайский митинг пропустили?»

Невкипелый прежде глянет на спросившего и уж потом, в зависимости от понятной лишь ему одному приметы, или продолжит свой рассказ, или, бывает, вернется назад — к тому первомайскому празднику.

На этот раз про митинг напомнила отцу Марина — сидела с матерью и Оленкой на печи, грелась с дороги. Кузьма, ее муж, только вчера с войны вернулся. Вот и пришли накануне воскресенья на ночь в гости к жениным родителям. Кузьма сидел на лавке возле тестя, а тот лежал, укрывшись рядном, на кровати, худой и длинный, ногами к самой печке. Чтобы еще больше разохотить рассказчика, Кузьма прибавил: