Старый ветряк просто ходуном ходил. Кроме мельника тут было еще двое: один — возле деревянного короба, другой — у ступы. Грохот стоял такой, что люди кричали, да и то плохо слышали друг друга.

— Твое счастье! — крикнул в ухо Артему сосед. — Примак! — И обратился к человеку с цигаркой в зубах, сидевшему на мешках: — Дело есть к тебе. Часы «Павел Буре» хочешь?

— Покажь!

Артем, смущенный в непривычной для себя роли, не глядя даже на мельника, подал часы. Тот долго разглядывал их, раскрывал крышки, смотрел на механизм.

— Что тебе за них? — поднял наконец голову и сразу же вскочил на ноги. — Гармаш?! Откуда? А Кузнецов говорил, что ты ранен.

Немало удивлен был и Артем: да ведь Кравцов же!

— А где, когда ты видел Кузнецова?

Это был первый из однополчан, кого увидел Артем после того, как гайдамаки разоружили в Славгороде и вывезли батальон на станцию Ромодан, — рязанец Сергей Кравцов. Он был не в шинели уже, а в рыжем кожухе, в черной смушковой шапке. Откормленная морда аж лоснится. Что за маскарад? Но спросил не об этом, а про батальон — что с ним, где он сейчас?

Кравцов охотно стал рассказывать, но только разве за этим грохотом… И все же через каких-нибудь пять минут, пока выкурили по цигарке, Артем уже имел полное представление об обстоятельствах, приведших этого вояку сюда, в Поповку, на этот ветряк, в роли мельника.

— Три дня и три ночи в холодных теплушках! Голодные! — кричал Кравцов, стараясь перекрыть грохот ступ. — Только на четвертый день прибыл Кузнецов. Привез в тамбуре спрятанные в дровах винтовки, штук двадцать. Вот тогда и легче стало с комендантом разговаривать: зачислил на довольствие, отдал и должок за прошлые три дня. Повеселели маленько. Но с Ромодана ни туда, ни сюда. В вагонах — холодище, что было под руками, все стопили. Тут и началось. Местные первые сбежали. Многие махнули с Кузнецовым да с Лузгиным в Харьков — на подмогу хохлам. Новая каша, кажись, заварилась! Но сколь дело это добровольное, то не все. Иные — по домам: в Курск, в Москву… Думал и я так же, да не рискнул: как глянул — подходят составы, снегом заметенные, люди на крышах вагонов, на буферах. Э, нет, дураков нету! Да вот и остался. Чтоб по весне уже, по теплу. Пошел в примаки к одной вдовушке: двойня детишек, старик отец, хозяйство захудалое, зато вот ветряк есть. Опосля видно будет, может, и совсем корни пущу тут.

— Еще только «может», а уже в примаках ходишь!

— Так что ты хочешь за них? — попытался перевести разговор смущенный Кравцов.

— Давай сюда! — хмуро сказал Артем, пряча часы в карман. — Это тебе-то? Да ни за какие деньги! Мало того, что на вдовьих харчах ряшку наел, чуть не лопнет, ты еще хочешь за ее счет… А то, может, тебе к часам еще и золотую цепочку? Ну и подлец!

Разгневанный Артем повернулся было к выходу, но сосед Христи остановил его:

— Да погоди! Не горячись! Неугоден этот купец, найдем другого! — И позвал мужика, стоявшего возле короба. С ним-то при активной и бескорыстной помощи Христинского соседа и сторговались: за два мешка ржаной муки. Правда, муки был пока только один мешок.

— Да пока отнесешь и назад вернешься, — сказал новый владелец часов, — и второй небось смелется.

Артем взял мешок на плечо и спустился по лесенке.

Можно было бы, казалось, и радоваться, ведь хлебом в какой-то мере уже обеспечил, если бы не эта неприятная встреча с Кравцовым. Хоть Артем и раньше знал его как шкурника и циника и не раз в течение полугода службы в батальоне приходилось «срезываться» с ним, но еще никогда, пожалуй, тот не выводил Артема из равновесия так, как нынче.

Да как же! «Опосля видно будет!» А то, что женщину обрюхатит наверняка да и завеется по теплу, его мало печалит. «Велика ль беда! С двумя детьми была вдова, а то станет с тремя. Только и разницы!» Ну не подлюга?! И вдруг: «А погоди! Чего, собственно, ты так вскипел? Чем ты лучше его? Он хотя бы к вдове, а ты вяжешься к солдатке. При живом-то муже!»

Артем невольно замедлил шаг, так он был поражен этой внезапной горькой мыслью. И хотя понимал всю нелепость аналогии, никак не мог отвязаться от этих мыслей: «Завеется, говоришь, от вдовы по теплу? А ты? Небось даже в своих вчерашних ночных мечтаниях ты не выкраивал больше времени, как только до конца Христиного отпуска. А потом: она — в Славгород, а ты — в Харьков, ну и дальше-то что? Добро, если добром кончится. А вдруг… Вот представь себе, что не вернешься ты на этот раз с войны. Возможно это? Конечно! В каком положении останется Христя с Васильком? А возможно, еще и со вторым ребенком! И кто она? Вдова или жена того, который не сегодня завтра вернется из плена? Одним словом, осчастливил бы!»

Артем остановился, спустил с плеча мешок на снег, подпер его коленом и вынул кисет. «Да, что правда, то правда! — сказал себе. — И крыть нечем!»

Нельзя сказать, что все эти тяжелые раздумья посетили его сейчас впервые. Еще вчера вечером и ночью такие мысли приходили ему в голову. Но не были они тогда такими неотступными, не задевали за живое, как сейчас. «Вот и выходит, — сумрачно делал вывод Артем, — кабы не было встречи с Кравцовым, так небось и не смог бы сам разобраться в обстоятельствах, в которых очутился, а поэтому не смог бы правильно и поступить. Для этого необходимо было ни много ни мало, чтобы, как в зеркале, в подлюге Кравцове узнать себя! Дожился, нечего сказать!»

Поставив мешок с мукой в чулан, Артем, не заходя в хату, хотя и слышал из-за дверей, что Василько уже проснулся, поспешно пошел со двора — за вторым мешком: уж больно не хотелось ему в таком настроении показываться Христе. Да и нужно было до конца продумать все. Прийти к какому-то разумному решению.

Времени, пока ходил на мельницу, Артему хватило для этого. Вполне.

Услышав возню в сенях, из хаты вышла Христя.

— Ну где это ты, Артем, пропадал?! Завтракать пора.

— Спасибо! Но знаешь что, Христя? Да нет, ты же раздета. Ладно уж, пускай после. Ты проводишь меня немного? Хоть до околицы.