— Э, как раз до свадьбы ей сейчас! По хате сама не пройдет. Сядет на скамью перед окном — насквозь светится. Да еще и стриженая!

— Ну что ж, Маруся, — вставил слово Федор Иванович, взглянув на ходики, — может быть, отодвинем стол?

— А ты не хлопочи, Федя, — отозвалась Катря. — Мы к тебе не в гости.

— Мы, Федор Иванович, к вам вроде как делегация, — добавил Тымиш Невкипелый.

— Вот как! До чего дожил! — пошутил хозяин.

— Так и наказали нам: «Езжайте к Феде — свой, верный человек. В политике разбирается». Вот мы с дядей Мусием запрягли самоуправно коней помещичьих да и махнули сюда.

— Спасибо за доверие.

Федор Иванович с Марусей отставили от стены стол, чтобы все могли разместиться. Катря достала из узелка ржаной хлеб, положила на стол.

— А вы, видать, тоже не больно роскошествуете: постная каша да хлеб с половой. Вроде нас.

— Ну, в городе это не диво, — сказала Маруся. — Но неужели и вы на селе…

— Не знаю, как в других местах, а у нас уже есть такие, что и лебеду в хлеб подмешивают, — вздохнула Катря. — И это еще до рождества. А что весной будет? Ой, Федя, нельзя дальше так жить! Спасаться надо.

— Да разве в вашем имении хлеба нет? Продовольственный комитет при волости ведь у вас имеется?

— Пожитько Кондрат? Этот накормит народ!

— А чего, — невесело отозвался Мусий Скоряк, — кого и накормит, и напоит. Для своих дружков не скупится на народное добро. Не одну сотню пудов из имения на самогон скурили.

— Эге ж, — подхватила Катря. — А бедная солдатка или вдова придет — один у него ответ: нету. На сев, мол, оставляет. «Я раздам, а потом в мой амбар за семенами полезете…»

— Кулак небось? — спросил Кузнецов, который все время внимательно присматривался к прибывшим.

— А то кто ж? Всю жизнь батько его, как паук, кровь из нас сосал. А сейчас сын его на нашем горе наживается. Сколько хлеба — и не счесть! — растащил он со своими прихлебателями!

— А вы ревизию сделайте! — посоветовал Федор Иванович. — Да и выгоните его к черту. Можете и судить. Народным судом.

— Они уж сами ревизию себе сделали, — сказал Мусий.

— Натворили мы, бабы дурные, на свою голову, а им и на руку, — вздохнула Катря и стала рассказывать: — Позавчера это приключилось. Пришли в волость солдатки. В который уже раз! С торбами, с мешочками, ну точно тебе нищие за милостыней. Крикнули, чтобы вышел, — отказался. Недосуг, видишь, ему! Тогда несколько женщин, самых бедовых, зашли в помещение и выводят, как пана, под руки. А он красный как рак. «Что это такое? Насилие?» — «Хлеба давай! Или самим брать?» — «Дело ваше! — отвечает. — Только за грабеж народного добра в тюрьму посажу!» — «А мы ж кто — не народ? Разве не мы эти амбары хлебом завалили? А сейчас дети с голоду пухнут. Давай ключи!» Не дает. По карману себя хлопнул: «Вот они где. Разве что силой возьмете». И не пришло ведь в голову, что ему этого только и нужно. Не шибко-то и отбивался. Для виду больше.

— Артист! В «Просвите» играет, — вставил Мусий. — Напрактиковался.

— Но не думай, Федя, что раз бабы, то уж и без толку. Брали, правда, без весу. Кто сколько осилил на себе понести. А всего, почитай, сотни две пудов, ну, пускай, три. Но ярового и зернышка не тронули.

— Молодцы!

— Да ты дальше слушай, что вышло. Не успела я еще в ступе столочь зерна, гляжу — какие-то розвальни мимо двора завернули в имение. А вечером слышим: комиссия была. Бумагу составили, что солдатки разграбили амбары. Говорят, около тысячи пудов нехватки выявили.

— Вот и свели они концы с концами, — сказал Скоряк. — Ревизуй их теперь. Выходит, помогли им. Да еще кое-кто в холодной отсидел.

— Довелось и мне на старости лет, — горько сказала Катря. — Еще и тюрьмой стращал. Да, спасибо, Тымиш с мужиками заступились, выпустили.

И умолкла. Плотнее укуталась в платок, будто бы ее знобило, а на самом деле — чтобы скрыть слезы. Но Федор Иванович заметил. Он подошел к ней, обнял за плечи.

— А плакать, сестра, зачем?

Катря подняла к нему мокрое от слез лицо.

— Ну как же не плакать, Федя? Только вспомню… Когда под арестом сидела, подумала, что и он, Юхим мой покойный, перед тем, как погнали в городскую тюрьму, ночь провалялся в этой же холодной — раненый, не перевязанный. Вконец растравилось сердце! И с той поры из головы не выходит мой Юхим. И так на душе горько! Ну, скажи, Федя: за что он муку принял такую, голову свою положил? Да разве только он? А ты — десять лет Сибири? За революцию, говоришь? За вот эту? Чтобы снова мироеды… Да он, Юхим, если бы знал такое, в гробу перевернулся б!

— Не горюй, сестра. Все переменится. Недаром хорошие люди головы сложили. И твой Юхим. Царя уже нет — скинули. А теперь и буржуям черед подошел. Помещикам и фабрикантам. А там и за кулаков возьмемся. Недолго уже им измываться! В Петрограде — слыхала? — наша власть, рабоче-бедняцкая. А скоро и у нас то же самое будет. Не нужно сердце растравлять, давай лучше ужинать.

Но Катря от ужина отказалась: не отогрелась еще. Они поужинают с Марусей потом. Да, может, и Артем подойдет. Катря прислонилась к печке, немного успокоенная ободряющими словами брата, и стала прислушиваться к мужскому разговору за столом.