— Куда ж это ты, земляк, на ночь глядя? — с несколько деланным удивлением спросил хозяин.

Саранчук весело ответил:

— На вокзал, домой!

— Чего ж тебе целую ночь мерзнуть в Князевке, на холодной станции?

— А я не буду торчать там. Пятнадцать верст не такая уж даль. Дорога знакомая, не заблужусь и ночью.

— Метель начинается.

— Не заметет!

Как видно, парень решительно надумал ночевать сегодня уже дома. Федору Ивановичу ничего не оставалось, как пойти напрямик. Он задержал руку Саранчука в своей.

— А если я, Грицько, скажу, что ты нам нужен сегодня, как тогда?

И на удивленный вопрос Саранчука, зачем именно нужен, поделился с ним своими соображениями о назначенном на вечер очень важном объединенном заседании обоих Советов — рабочих и солдатских депутатов.

— Судя по всему, разговор будет горячим. Их объяснение не трудно предугадать, одной фразой изложено оно в сегодняшней эсеровской газетке: «Украина — для украинцев». А те, мол, чужаки — русские. Но дело, разумеется, не в этом. История с твоим батальоном, состоящим из украинцев, лучшее тому доказательство. Вот поэтому весьма кстати было бы…

— Да какой из меня оратор?

— Тебе и не придется. Я сам об этом факте расскажу, когда буду выступать. А ты в случае чего только с места отзовешься.

— Бывает, одно слово значит больше, чем целая речь, — вставил Кузнецов.

— Да и потом, — заметив нерешительность Грицька, продолжал Бондаренко, — неужели тебе самому не интересно побывать на таком собрании? Ведь приедешь домой — набросятся люди с расспросами.

Это правда. В представлении Саранчука сейчас же возникла отцовская хата, битком набитая людьми — соседями, товарищами. Конечно, и помимо этого у него есть о чем рассказать: три года войны! Но ведь и про город станут спрашивать. А что он им расскажет? Ничего! Это, собственно, и решило дело.

— Вот и отлично. Давай, Маруся, быстренько поесть. Артема все еще не было?

— Нет, не было. С утра как ушел…

— Когда я возвращалась с работы, — Таня вышла из-за перегородки, — встретила его на Докторской с Корецким, что на мельнице. На мельницу и пошли. Я еще было окликнула его, а он… — И оборвала на полуслове.

В тишине отчетливо заскрипели полозья под окном.

Таня припала к стеклу.

— Кто там? — спросил отец из-за стола.

Таня не сразу ответила. Несколько секунд всматривалась в темноту.

— Кто-то в кобеняке. И матрос. И еще какая-то женщина. — И вдруг, радостно вскрикнув, опрометью кинулась вон из комнаты.

Через минуту ее голос уже весело звенел в коридорчике. Сразу распахнулись двери, и порог перешагнула занесенная снегом женщина в стареньком кожухе и домотканом платке.

— Ты смотри, Катря! — вскрикнула Маруся.

— Добрый вечер! — поздоровалась Катря Гармаш.

Федор Иванович поднялся из-за стола, помог сестре сбросить кожух.

— Замерзла?

— Да я видишь как закуталась! — ответила Катря. — А каково Тымишу! В картузе! Зови его, Таня, поскорее в дом. — И лишь теперь заметила Саранчука. Тихая радость плеснулась в ее глазах. Но сдержала себя. Укоризненно покачала головой, — Вот он где, вояка! И не отзовется! Два месяца — ни строчки. Чего только не передумали уже!

— Будто бы! — усмехнулся Саранчук, догадавшись, о чем речь. Добавил шутливо: — И кому я там нужен!

— А у тебя что, — спросила Катря, чтобы отвести его мысли от Ориси, — родни нету? Бессовестный этакий! Ну, давай все же поздороваемся.

Саранчук обнял ее. И припомнилось, как три года назад, отправляясь на войну, он прощался с односельчанами на краю села, как раз у ворот Гармашей. И вот уже здоровается. Замкнулся круг. Никогда прежде так отчетливо, как сейчас, не чувствовал Грицько, что с войной для него покончено. Начинается новая полоса жизни.

— А домой когда думаешь?

— Да уж теперь поедем вместе!

— Правда? — обрадовалась женщина. — Вот так гостинец привезу. — И снова поспешила добавить: — Батьке!

Управившись с конями, в комнату вошли бородатый, в кобеняке, Мусий Скоряк и Тымиш Невкипелый. Тымиш на самом деле порядком замерз в своей матросской бескозырке. Но когда Федор Иванович спросил его, почему он шапки себе не справит, ответил весело:

— Ну да! Сперва бескозырку на шапку сменишь, а потом и на печь потянет. Не время еще нам, Федор Иванович, воинский дух терять. Разве не так? А ты что, Грицько, на рукав мой посматриваешь? Ничего, Лаврен обещает железную выковать. Уже примерял модель. Косить буду. Ну, ты как? Целый?

Катря, отогреваясь у печи, рассказывала тем временем Марусе:

— Бьюсь как рыба об лед. Орися только поднялась после тифа, а Остапова Мотря слегла. Так с внуками и хозяйничаю. Хорошо еще, хозяйство — всего три курицы. Справляемся!

— Про Остапа что слыхать?

— Давно уже письма не было. С осени. «Мира жду, — писал, — к весне непременно буду дома». — И вздохнула: — Когда она, весна-то! И доживем ли? Может, с голоду…

— Такое скажете, тетя Катря! — недовольно перебила ее Таня. — Всегда вы так! Хоть бы раз приехали с чем-нибудь веселым! А я как увидала вас, так сразу и подумала, — ей-богу, правда, — может, Орисю замуж отдают, приехали с калачом на свадьбу звать.