Заговорил Мусий Скоряк. Опять-таки про свое, наболевшее.

— Или взять их политику с тяглом. Лошадей в имении, правда, маловато, в армию забрали, но волов есть пар тридцать. Нет того, чтоб по очереди либо как там давать тем же солдаткам, бедноте, что без тягла. Колоду какую из лесу привезти, хату подпереть, чтобы не валилась. Куда там! «Нет такого распоряжения». А у кого есть на чем, понавезли лесу, дворы завалили. Твой батько, Грицько, тоже на целую хату уже навез. Наверное, решил женить тебя и сразу же отделить.

— Не знаю, — усмехнулся Саранчук. — Может, там уже без меня меня и женили?

— Нет еще. А невеста есть, — сказал Мусий, хитровато прищуривая глаз. — Славная невеста. А что стрижена, то пустое. И под очипком косы отрастут!

— И такое ты, Мусий, плетешь, — недовольно сказали Катря. — А еще и чарки не пил. Да что она у меня, в девках засиделась? Еще в косе девичьей погуляет.

Тымиш Невкипелый сразу нахмурился и перевел разговор на другое:

— Вы вот говорите, Федор Иванович, скинуть их, переизбрать комитет. Трудное это дело. Горлодёров у них много.

— Не легкое, — согласился Федор Иванович. — А другого выхода нет. Пока они у вас заправилами, ни складу, ни ладу не будет!

— Хоть бы война скорее кончалась. Вернутся хлопцы с фронтов — наведем порядок.

— Без резни не обойдется! — покачал головой Мусий. — Как только до земли дело дойдет…

— А что, нам земли на всех не хватит? — пожал плечами Саранчук.

— Земли-то хватило бы. Но, видишь, не у всех одинаковый аппетит. И земля разная. Это ж тебе не кусок полотна баба из сундука вынула. Иная десятина двух стоит.

— А это все нужно принять во внимание.

— Так-то оно так, да на все время нужно. А не тогда, как на борозду выедем. Сейчас самая пора и начинать. До каких же пор, Федя, — ты ведь все-таки в городе живешь, да и вообще всю жизнь политический, — до каких пор, говорю, они с нами в жмурки играть будут: и народная земля, и — не тронь!

— А вы не слушайте тех, кто говорит «не тронь»!

— Ой, трудное это дело! — вздохнул Мусий. — Да и потом: земля — это еще не все. Конечно, это большое дело, великое дело: земля — народу! Но ведь землю есть не будешь! Это еще не хлеб. А чтоб хлеб на этой земле вырастить, голыми руками ничего не сделаешь. Вот в чем штука, Грицько.

— Это верно, — согласился Саранчук. — Поэтому равенства, конечно, сразу не будет. У кого рабочих рук больше да тягла достаточно, тот, может, и двадцать десятин поднимет, а другой хоть бы самую малость обработать смог, чтоб хоть было чем прохарчиться.

— Прохарчиться! Ой, боюсь, Грицько…

— Прямо не узнаю вас, дядько Мусий! Что это вы, — Грицько улыбнулся, — такой пугливый вдруг стали? Надо смелее нынче смотреть на жизнь.

— Тебе-то что! У твоего отца есть пара лошадей. А нужно будет, поднатужитесь маленько — и третьего коня прикупите. Денежки, не скажу — капиталы, все же водятся. В банк за землю теперь не платить. А вот как нам быть? Бедноте, злыдням? Чем, как пахать будем?

— А помещик чем-то ведь пахал?

— Ты будто не знаешь, как он пахал? Больше половины земли в аренду сдавал. Гмыри, Пожитьки… ну, и помельче которые хозяева пахали его землю. Правда, десятин до тысячи батраками да своим тяглом обрабатывал. С полста лошадей всегда держал и пар тридцать волов.

— Ну вот и поделим! — весело сказал Саранчук.

— А делить как раз не обязательно, — вмешался Кузнецов, все время очень внимательно прислушивавшийся к разговору. — Сколько у вас в селе безлошадных?

— Дворов сотни полторы наберется, пожалуй. Не меньше! — отвечал Мусий.

— Ну вот! Сколько же достанется на двор? Делить нет никакого смысла. Вот мне родичи из села пишут…

— А ты, браток, сам откуда будешь? — прервал Кузнецова Мусий и с любопытством взглянул на него.

— Сам-то я путиловец. Из Петрограда. Завод там есть такой — Путиловский. Машиностроительный. Махина!

— Понятно.

— Еще отец мой — я-то сам и не помню, совсем мальчонкой был, лет двух-трех, — перекочевал из деревни в Питер, поступил на этот завод; так и пошло потом — колесом: четырнадцати лет уже я работал на заводе, а сейчас и сынишка мой старшой… Пятнадцать лет, а уже слесарь! — с гордостью добавил он.

— А еще дети есть? — поинтересовалась Катря.

— Две дочки. Одна уже школьница — Машутка. Грамотей! А меньшую, Василинкой звать, и не видел еще. Без меня уже родилась. Третий годок пошел.

— Славная девчушка! — сказал Федор Иванович.

— А ты откуда знаешь? — удивился Мусий.

— В октябре я был в Питере. Делегатом на Втором съезде Советов.

— Вот как! — заинтересовался Невкипелый. — Так вы, Федор Иванович, выходит, и товарища Ленина видели?

— А то как же! И когда с трибуны говорил он, и потом — в зале, среди народа. Вблизи. Вот как тебя сейчас вижу.