— От Гриши. Еще утром Артем привез из Харькова. Да так замоталась…

Маленькая хитрость удалась, взяв письмо и напомнив об ужине, мать сразу же вышла из комнаты. Мирославе слышно было, как мать села за стол. Зашуршала бумагой, — видно, вынула письмо из конверта, — и потом стало тихо в столовой. Только маятник стенных часов четко и равномерно отбивал секунды — тик-так…

Мирослава некоторое время прислушивалась к знакомому ей с детства тиканью часов, стараясь проникнуться спокойствием его ритма, как это не раз делала в минуты особого волнения. Но теперь ей это никак не удавалось. Она и не заметила, как вдруг перестала слышать это тиканье, — словно часы остановились. И уже ничего для нее не существовало, даже самой тишины.

Представилась по-праздничному оживленная улица города, полная людского гомона, веселого смеха. Народ расходился с митинга (было это еще летом). Она возвращалась домой вместе с Бондаренками. Уже завернули на Гоголевскую, как вдруг их догнал какой-то солдат. Сказал всем «здравствуйте» и пошел рядом.

— Ну и что? — спросил Федор Иванович у солдата.

— В саперный батальон назначили.

Если бы ей перед этим не рассказали Бондаренки, что к ним утром приехал Артем Гармаш, она, вероятно, и не узнала бы в этом коренастом солдате с ясными серыми глазами под густыми бровями крестьянского паренька, который семь лет назад как-то заходил к ним вечером.

— Я вас не представляю друг другу, — заметил после паузы Федор Иванович. — Ведь вы уже знакомы?

— А как же! — сказал солдат, весело улыбаясь. — Мы старые знакомые. — Потом, обратившись к ней, спросил: — Помните, Мирослава Наумовна, я у вас в доме был с Митьком Морозом? Чаевничал даже.

— Помню. Вы очень изменились с той поры.

— Семь лет! Время немалое. А вы, значит, доктор? Это очень хорошо. Когда я узнал сегодня об этом, я так обрадовался!

— Почему это вас обрадовало?

— Вот-вот, спроси его, — вмешалась Маруся. — Нам он так ничего и не сказал.

— А в самом деле — отчего тебе, Артем, радоваться? — спросил Федор Иванович. — Не все ли равно, стала ли Мирослава Наумовна врачом или, скажем, народной учительницей?

— Это вы, дядя Федор, так говорите потому, что не знаете всех обстоятельств. Вас тогда уже в Славгороде не было. А я знаю…

— А что вы знаете?

— Знаю, каким страшилищем для вас был медицинский институт, как вы мертвецов тогда боялись, а от трупного запаха — это ж вы сами говорили — вас даже мутило…

— И вы все это помните?

— А зачем мне бог память дал? — усмехнулся Артем. — Да я не только это помню. Я помню даже то, как на совет матери выбрать другую профессию, «по себе», вы ответили: «Ничего, эта профессия тоже будет по мне. Хочу быть доктором — и буду! А все эти страхи я переборю».

— И все-таки, Артем, я тебя не поняла, — сказала Бондаренчиха.

Артем немного помолчал, как бы колеблясь.

И вдруг:

— Я вам объясню сейчас, тетя Маруся, — хоть ясно было, что говорить он будет не только для нее. — Не люблю я и попросту презираю людей, у которых слово расходится с делом. И наоборот.

Мирослава пристально взглянула на Артема и сказала:

— Спасибо! Если я правильно вас поняла.

— Поняли вы меня правильно. Но благодарить меня не за что. А если уж на то пошло, то это я должен вас благодарить…

— Вот, Маруся, смотри, — сказал Федор Иванович, обращаясь к жене, — это и есть китайские церемонии: «Благодарю вас за то, что вы меня поблагодарили!»

Все засмеялись.

— Ну, я шучу, — помолчав немного, сказал Федор Иванович и, взяв под руки с одной стороны Мирославу, а с другой Артема, добавил тихо: — Хорошие вы мои! Мирославу-то я знаю еще с детства. Но и ты, видать, хлопец ничего! — И уже серьезно заключил: — Вот именно: великое это дело в жизни — вера человека в самого себя. И вера в своего товарища. А тем более — боевого товарища…

За стеной в спальне тихо скрипнула кровать, отец что-то сказал. Мать из столовой ответила ему:

— Уже вернулась.

Мирослава вскочила с кровати.

Но прежде, чем выйти из комнаты, подошла к окну и стала напряженно всматриваться сквозь замерзшее стекло, стараясь разглядеть в ночной тьме дом, где жили Бондаренки. Все окна были темны, и лишь два окна — в их подвале — еле-еле светились. «Ждут! — подумала Мирослава. — Ничего еще не известно. Ну, ясно… Ведь Мария Кирилловна обещала: как только узнает, немедленно скажет».

В спальне был полумрак: лампа не горела, только в раскрытую дверь из столовой падал свет.

В постели полулежал, обложенный подушками, отец. Мирослава опустилась на стул возле него и спросила, как он себя чувствует. Хотела уже послушать пульс, но отец, взяв ее руку в свою, внимательно поглядел на дочь и сказал:

— Погоди, дочка. Кажется, сейчас лекарь нужнее тебе, чем мне. Что ты такая бледная и глаза запали?

— Очень устала, папа.

— Еще бы! За целый день только и забежала домой буквально на одну минутку. Прошлую ночь почти не спала. Я же все слышал через стенку. Ну, а чем же кончилось заседание?