— Ну, — не утерпел отец, — сказать, что для этого у матери так уж и не было никаких оснований, тоже ведь нельзя. Не так ли?

— Нельзя, конечно.

— И теперь, дочка, вспомни и ты. Как ни дрожала мать над вами, как ни боялась жандармов, но хоть словом, хоть бы намеком Гришу или тебя она когда-нибудь пыталась остановить, сбить вас с вашей дороги?

— Нет, этого никогда не было. — И, помолчав, добавила: — Если не считать, конечно, все эти страхи ее. Думаешь, папа, легко было хотя бы мне на каждом шагу преодолевать жалость к маме из-за ее тревог?

— Не легко. Знаю. И все-таки будь ты к матери справедливой и хоть чуточку снисходительной. В конце концов, от всего этого в первую очередь и больше всего страдала она сама. То же самое можно сказать о тебе, дочка… — И закончил шутливо: — О тебе, дочка, на данном этапе. И хватит об этом. На сегодня-то во всяком случае. «Утро вечера мудренее», как говорит Артем.

Усталый, он откинулся на подушку, но, чтобы не дать дочери завладеть инициативой в разговоре, сразу же снова заговорил:

— А я уже обидеться хотел на него. Утром еще вернулся и целый день не показывается. Что за причина — ломаю себе голову. Не могло же быть, чтобы он к Грише не заходил.

— Он был у Гриши. Привез письмо. Мама сейчас читает.

— Что пишет Гриша? — спросил отец, чтобы отвлечь дочь от тягостных мыслей, зная, что через несколько минут придет жена и прочитает ему письмо.

Мирослава вначале сухо и рассеянно, все еще думая о своем, стала рассказывать о письме, но потом понемногу и сама увлеклась — она очень любила брата, да и всю его семью. И интересы их близко принимала к сердцу.

— Гриша наш молодец. Как ни много работает в губкоме и на пропагандистских партийных курсах, а все же закончил свою книгу.

— Это которую еще в эмиграции начал?

— Да, «Революционные крестьянские движения на Украине». Пишет, что в январе — феврале выйдет из печати.

— Ну что ж, почитаем. А как Христина?

— С осени уже не выступает на сцене.

— Я думаю. Лариса из «Бесприданницы», Ирина из «Трех сестер» — и вдруг беременная.

— На этих днях ложится в больницу.

— Это хорошо, что будет у них ребенок. Для них обоих, но главным образом для Сашка.

— Ждет не дождется Сашко, пишет Гриша.

— Не в том дело, ждет или не ждет, а дело в том, что нужно. Среди отъявленных эгоистов три четверти, если не больше, приходится как раз на тех, которые росли в семье одиночками. Подарку твоему он небось обрадовался?

— Очень! — Мирослава даже слегка улыбнулась, вероятно, в первый раз за весь вечер, вспомнив строчки из письма о племяннике. — Правда, мама чуть не испортила все дело.

— Чем?

— Написала в письме, что это коньки не простые, а чуть ли не семейная реликвия.

— Вот как!

— Она написала, что на этих коньках еще совсем маленькой девочкой каталась не кто-нибудь, а его родная, единственная, любимая тетка Мирослава. Он сразу так и остыл: «Значит, они девчоночные! Не хочу. Хочу только мальчиковые».

— Ах, карапуз! Даже родную тетку презрел ради сохранения своего мужского достоинства. Значит, сурьезный будет мужик.

— Насилу доказали ему, что между «девчоночными» и «мальчиковыми» коньками нет никакой разницы.

— Как живой стоит перед глазами. Крутолобый!

Минутку оба молчали. Слышно было, как в столовой мать тихонько, словно украдкой, сморкалась в платок.

— Кажется, — тихо сказал после паузы отец, — наша мать принимает какое-то очень важное решение.

— Почему ты думаешь?

— Плачет. — И позвал: — Марина Константиновна! Мама! Что ты сидишь там одна? Иди-ка сюда к нам.

Но Марина Константиновна не сразу пришла в спальню. Сначала напомнила дочери про ужин. А когда Мирослава отказалась, стала убирать со стола — скрипела дверкой буфета. И только управившись с этим, а главное — дав просохнуть глазам, зашла в спальню. В руке у нее было письмо.

— Подсаживайся к нам, — сказал отец.

Мирослава уступила ей место на стуле у изголовья, а сама пересела к отцу на кровать.

— Ну, докторша, как наш больной? — опустившись на стул, спросила мать.

— Плохо, — ответил Наум Харитонович и подмигнул дочери. — Месяц, а то и два еще проваляюсь. Так что… хоть ты и навострила уже лыжи, придется…

— Да ты и вправду, отец, на аршин под землей видишь, — улыбнулась Марина Константиновна.

— А ты что, мама, в самом деле надумала ехать?