Последний раз мы сгружали вьюки и поклажу. Агил-киши вбивал в землю колья, прилаживал шесты. А потом с моей помощью натянул на них козьи шкуры и войлок. Кибитка была готова. Женщины навели в ней порядок — разложили по местам мешки с мукой, с солью, развесили пустые моталы для будущего сыра, расставили посуду, сложили постель, расстелили палас.

Вначале, когда мы только сгрузили вещи, казалось, что трудно достичь видимого порядка во временном жилище. Но вот мы осмотрелись, аккуратно установили кибитку, разожгли возле нее костер, чтобы вскипятить чай, и сразу стало ясно, что люди здесь обосновались надолго. В кибитке было тепло и сухо.

Агил-киши задымил трубкой, мы с Кеклик, взяв полотенце и мыло, спустились к роднику. На обратном пути собирали съедобные травы, которых здесь было великое множество.

— Ах, какой аромат! — вздохнула Кеклик. Полными счастья глазами смотрела она на меня. Мы наполнили водой, которую принесли из родника, самовар, а теща всыпала в него горящие угли из костра.

Под вечер на эйлаге похолодало. Мы надели на себя все, что было теплого. Но и это не помогало. Боковые стороны кибитки были из толстых шкур, и накрыты мы были стегаными одеялами, набитыми шерстью, но мы едва согрелись.

В первое время я постоянно мерз. Уже забылись привычки тех лет, когда я пас скот в бекских имениях и на кочевьях. Постепенно старое вспомнилось, и я вновь освоился с жизнью, проходившей в постоянных заботах: набрать дров, развести костер, принести воды из родника, залить молочную закваску в мотал для будущего сыра, перегнать отару или стадо буйволиц.

На кочевье человек все время занят. Даже маленькие дети не остаются без дела. Их посылают к роднику за водой или за съедобными или целебными растениями. Ребенок исподволь приучается к жизни кочевника, его тяжелому труду.

Однажды на рассвете, когда я выгонял из загона скот, к нашей кибитке подъехал всадник. Он спросил меня, не Будаг ли я Деде-киши оглы, и, получив утвердительный ответ, обрадовался.

— С вас причитается, — сказал он мне, — я привез вам радостную весть от Керима. У него родился сын. Он просил заехать к вам. Уже три дня я еду из Шуши…

Посоветовавшись с Агилом-киши, я подарил посланнику Керима три метра шевиота на костюм и жирного барана, как принято у нас одаривать того, кто принес добрую весть. А еще написал Кериму и Мюлькджахан длинное письмо, поздравил обоих с первенцем. И посоветовал им назвать сына Айдыном — в честь героя пьесы Джафара Джабарлы. Айдын означает — ясноликий. Я даже сочинил стихи, в которых желал ясноликому сыну Керима и Мюлькджахан судьбы с ясным лицом… Мои стихи понравились Кеклик и ее родителям. А тетушка Ипек добавила:

— Правая рука Керима на твою голову, сынок! — Эти слова означали пожелание, чтобы и у меня первенцем был сын.

Стоит ли говорить, как я был рад такому пожеланию?..

Приближалось время моего отъезда в Шушу. Перед этим было решено съездить в Вюгарлы, чтобы повидаться с родственниками и знакомыми. Мы отправились в Вюгарлы втроем: Агил-киши, Кеклик и я. Взяли с собой на дорогу еды. Агил-киши перебросил через седло барашка, но это было не все. По дороге заехали на базар, накупили подарков (их требовалось множество): мы знали, что будем желанными гостями во многих вюгарлинских домах.

Выехали мы ранним утром, а приехали в Вюгарлы только вечером. В сумерках промелькнула мимо меня долина Йовшанлы, которую я помнил с детских лет.

Первым делом надо было заехать к Соне, дом которой теперь на новом месте. К сожалению, жизнь моей двоюродной сестры совсем не удалась: первый муж оставил ее из-за того, что она была бездетна; второй умер в Минкенде — это случилось во времена бегства вюгарлинцев от дашнаков. Некоторое время Сона жила в семье братьев покойного мужа, но потом решила вернуться в Вюгарлы. Здесь вышла снова замуж, на сей раз за вдовца, у которого от первого брака было трое детей. Мне показалось, что и с третьим мужем сестра несчастлива.

— Переезжай ко мне! — настойчиво уговаривал я ее.

— Пока вы живете общим домом с родителями Кеклик, не проси, не поеду. Зачем из одной неволи переходить в другую?

— А когда мы будем жить отдельно?

— Тогда приеду!

За эти годы наша деревня изменилась. Из пятисот дворов осталось, может быть, сто пятьдесят. На месте разрушенных домов поднимались заросли одичавших яблонь и груш, алычи и вишни.

Я не нашел нашего дома. Даже не осталось следа на том месте, где раньше были ворота. На месте гумна рос густой клевер. И на соседском дворе больше не было высокой алычи, плодами которой я наслаждался тайком.

Не было и дома старика Абдулали, который он отдал когда-то под русскую школу. И память мне не подсказала, где был класс, в котором я слушал объяснения учителя Эйваза.

Ах, как постарел мой друг, дядюшка Магеррам! Его просто нельзя узнать. Но все так же выгоняет из села на пастбище скот односельчан. Хоть и был он теперь всегда сыт, но в глазах проглядывала неизбывная тоска, одиночество. Ушли из жизни почти все, кого он знал в былые времена и любил.

В селе было столько незнакомых мне юношей и девушек, что казалось, будто я приехал не в Вюгарлы. Родные и знакомые по нескольку раз в день приглашали нас в гости. Хоть времени было в обрез, все же мне удалось побывать в местах, которые сохранились в памяти.