— Не знаю, как выкручусь из беды, в которую попал!

— Что за беда?

— Забыл о счетоводе?

— Не падай духом! Каждый отвечает на свой участок, а побегом он продемонстрировал, что рыльце у него в пуху!

Керим недоуменно вскинул брови:

— Я отвечаю за весь колхоз и за все, что в нем происходит!

И тут вмешалась Мюлькджахан:

— Братец Будаг! Он стал совсем невменяемым! Помоги нам уехать, пусть Керима освободят!

— Это невозможно, Мюлькджахан! На работу его послала партийная организация.

— Тогда я напишу Джафару Джабарлы, пусть он поможет, поговорит с кем-нибудь повыше!

— У Джафара Джабарлы только и дел, что наши с тобой! — усмехнулся Керим.

— Когда надо помочь, — я почувствовал в голосе Мюлькджахан укоризну, — все уходят в сторону! Даже ржавого ружьишка не дали Кериму! Какое дело волку, сколько стоит баран?

— Как? — удивился я. — Ты еще не получил оружия?

— Водит меня Кюран Балаев за нос! Как ни приду к нему, слышу: «Приходи завтра!» И так каждый раз!

— А почему не пожаловался Аббасзаде?

— Неудобно беспокоить.

— А молчать удобно? Завтра с утра приходи и все расскажи Аббасзаде. Заставит Балаева выдать тебе оружие!

— Ладно, — нехотя ответил Керим, — только кого не уговоришь в малом, в большом и подавно не уломаешь.

— Если робеешь, зови меня на помощь.

Немен-муэллим, преподававший когда-то на курсах учителей в Шуше (который помог мне получить свидетельство о среднем образовании), жил теперь в Агдаме: вел математику в педагогическом техникуме, сельскохозяйственном училище и в партийной школе. И везде был на хорошем счету. Встречаясь, мы неизменно вспоминали Шушу, учительские летние курсы и то упорство, с которым я готовился к поступлению в университет. А потом начинались мои вздыхания о прерванной учебе. Немен-муэллим успокаивал меня: мол, жизнь еще впереди, наверстаю упущенное и получу диплом о высшем образовании.

Но последнее время я не встречал старого учителя на улицах Агдама. Стал беспокоиться. Позвонил в партшколу, и мне сказали, что педагог по математике сменился. Когда набрал номер телефона его квартиры, жена учителя горько заплакала, и я толком ничего не узнал. Но понял, что с Немен-муэллимом что-то стряслось. «Болеет?» — спросил я ее. Она не ответила. «Может, неприятности какие-нибудь?» И вновь молчание, только слышны в трубке ее всхлипывания.

Тут же позвонил директору педагогического техникума, с которым у нас была договоренность провести читательскую конференцию (я обязался пригласить самого Джафара Джабарлы). На мой вопрос, не приходил ли к ним на занятия Немен-муэллим, он как-то замялся. Я понял, что не ошибся в своем предположении: действительно произошла какая-то неприятность.

Решил поговорить с директором в райкоме и пригласил его.

Намик Худаверды был высоким, стройным человеком. Я спросил его о занятиях. И он с жаром стал рассказывать мне о своей работе, об уроках литературы, которые он вел, об изучении творчества Маяковского и Пушкина, турецких поэтов Тевфика Фикрета и Назыма Хикмета.

Я дал ему выговориться, а потом словно невзначай спросил:

— Скажите, товарищ Худаверды, что за лозунги были вывешены в аудитории во время ваших занятий?

— Я сторонник классического стиля, — начал он пояснять, — в русской поэзии выше всего ценю Пушкина и стремлюсь выработать и у своих студентов правильное отношение к творчеству великого поэта. И вот двое моих студентов — они отличники учебы, — полемизируя со своими крикливыми однокурсниками, написали и повесили в аудитории три лозунга: «Да здравствует высокое искусство!», «Хорошие идеи требуют ясных форм!», «Нет места поэзии громких фраз!» — И умолк, ожидая, что я скажу. Мое молчание он истолковал как неодобрение. — Я не вижу в этих лозунгах чего-нибудь вредного, — твердо заявил он. — А как полагаете вы?

— Надо признаться, — ответил я, — что эти лозунги далеки от важнейших запросов нашего времени, хотя ничего в них запретного нет. Однако как вы объясняете, что на мое имя пришла вот такая бумага? — и протянул ему конверт.

Намик Худаверды внимательно прочел письмо.

— Узнаю руку Мовсума Салахова.

— А кто он такой?

— Завхоз нашего техникума.

— Ну и что?

— Как что?! — изумился он. — Это же зять самого Кюрана Балаева!

«Намик напуган», — решил я.

— А этот Мовсум лично вам говорил, что порицает вашу систему преподавания?

— Никогда. Но он крупный мастер мутить воду.

— Тогда гоните его в шею.

— Вы, надеюсь, не хотите, чтобы мои дети осиротели?

— Никто не посмеет вас и пальцем тронуть! — заверил я его.

— Так и никто? А кто запугал Немен-муэллима?

— Кстати, я так и не узнал, что с ним?

— А его Кюран Балаев отстранил от работы и ведет следствие.

Как можно спокойнее я сказал ему, что это недоразумение и ему некого бояться.