Парень издает сдавленный стон, сотрясаясь рядом со мной, и я чувствую, как Тео опустошается внутри меня. Осознание того, что парень кончает, делает со мной нечто такое, чего я никогда раньше не испытывала. Я цепляюсь за него, отчаянно желая быть как можно ближе, и на этот раз он сдается и позволяет этому случиться. Тео прижимается ко мне, тяжело дыша, его сердце колотится в груди так яростно, что я чувствую его стремительное биение у себя на груди, через наши рубашки.

— Боже, малышка, — шепчет Тео, задыхаясь. — Однажды ты меня убьешь.

Странно говорить это прямо сейчас. Но, черт возьми, мой мозг тоже работает неправильно. Мой разум наполнен пронзительным звенящим звуком и не более того. Мы долго лежали, прижавшись друг к другу, и постепенно наши бешено колотящиеся сердца замедлились. Тео дышит мне в волосы и шею, его волосы щекочут мне нос, а запах мяты и зимнего воздуха омывает мои чувства. Он рисует маленькие, легкие круги на моей ключице дрожащими пальцами, и я остаюсь настолько неподвижной, насколько это возможно, концентрируясь на этом моменте и только на нем.

Я знаю, что будет дальше.

В любую секунду может появиться чувство вины. Это проявится как вспышка, ошеломляющая меня силой своей мощи, и я возненавижу себя. Ничто на небесах или на земле не позволит мне простить себя за этот акт предательства. Позволив этому случиться, я обрекла себя на всю жизнь страданий. Рейчел…

Рейчел.

Одна мысль о ее имени приводит колеса в движение.

— Тебе нужно идти, — шепчу я в волосы Тео.

— Соррелл…

— Нет, Тео. Пожалуйста. — Мой голос сдавлен слезами. — Просто уходи.

СОРРЕЛЛ

Просыпаюсь от сильной головной боли. Не могу увидеть рану на затылке, как бы творчески я к этому не подходила, поворачивая маленькое зеркало к зеркалу в ванной. Тем не менее, я чувствую, что двухдюймовая рана распухла, и прикасаться к ней чертовски больно. Принимаю душ и готовлюсь к занятиям, морщась от ярких лучей солнечного света, проникающих сквозь витражные окна академии «Туссен», пока направляюсь в комнату «Секвойи» — типично, что единственный день, когда погода здесь улучшилась, это тот день, когда облака на самом деле были бы благословением, а не проклятием.

Все говорят о Себастьяне, швырнувшем мне в голову эту дурацкую банку с газировкой. Я слышу, как они шепчутся об этом, пока сижу за своим столом и роюсь в сумке в поисках блокнота и ручки. Я почти не думала об инциденте в коридоре — была слишком занята тем, что произошло в моей комнате прошлой ночью, чтобы думать о чем-то еще, — но, похоже, остальная часть школы не думала ни о чем другом.

— Ты в порядке? — спрашивает Эшли, садясь на сиденье рядом со мной. — Я слышала о Себе и знаю, что он чувствует себя ужасно из-за этого.

Я горько смеюсь, бросая на нее суровый косой взгляд.

— Серьезно?

— Да. Он переживает. Я видела его сегодня утром за завтраком, и он был бледен как привидение. Себ просто был так зол из-за того, что застрял здесь, и вечеринка была испорчена, и…

— И он швырнул в меня банку, чтобы почувствовать себя лучше?

Эшли хмурится на меня, как будто я веду себя странно.

— Ты не понимаешь, на что это иногда похоже. Ты… — фыркает Эшли, хмурясь все сильнее, пока, похоже, подыскивает подходящее слово. — Ты новенькая. Мы застряли здесь надолго. Иногда кажется, что мы никогда не выберемся отсюда к чертовой матери. Напряжение нарастает.

— Прости, почему ты вообще разговариваешь со мной прямо сейчас? У меня не сложилось впечатления, что мы друзья. — Я обвинила ее подружку в каком-то довольно мрачном дерьме, в мой первый день здесь. Она видела, как мне было противна та хрень, которая творилась на вечеринке. Она…

Черт возьми.

У меня слишком сильно болит голова для этого.

Швыряю черную шариковую ручку на свой стол.

— Послушай, Эшли. Напряженность накалилась до предела. Я поняла. Это старшая школа, и независимо от того, насколько хорошо воспитан человек и насколько богаты его родители, я знаю, что это не мешает им быть мудаками и вести себя как дети. Я не стучала о вечеринке. Не знаю, почему Форд не вызвала меня выступить в актовом зале, но клянусь, что не я была причиной санкций, которые Форд наложила на нас. Я так же связана и ограничена ими, как и все остальные. А теперь, пожалуйста, возвращайся на свое место. У меня раскалывается голова, и я почти ничего не вижу. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Эшли выглядит так, будто хочет поспорить, но, когда открывает рот, ничего не выходит. Девушка качает головой, что выглядит как разочарование, затем хватает свою сумку из-под стола и возвращается на свое обычное место у двери на другой стороне комнаты.

Я прохожу через перекличку, и никто больше меня не беспокоит.

История, английский и биология проносятся мимо как в тумане.

Даже не знаю, почему посещаю эти занятия. Я уезжаю в среду, и у меня нет причин подвергать себя всему этому. Но когда подумала о том, чтобы спрятаться в своей комнате и переждать там остаток своего времени в «Туссене», почувствовала такую клаустрофобию и панику, что это показалось мне единственным реальным вариантом.