— Хорошо сегодня на улице, — говорит она. — Может, прогулка и пошла бы мне на пользу…

— Что ж, согласны?

А теперь она согласится ; не стоит радоваться заранее ; она садится на край пианино ; мы молчим. Этим вечером, в ресторане, странный мужчина, вроде адвоката. Лея листает ноты, положив одну руку на пианино ; нужно что-нибудь сказать ; а то она заскучает, она так боится сидеть с закрытым ртом ; обязательно нужно что-нибудь сказать. Наши взгляды пересеклись ; так дальше нельзя ; смех один. Ах, эти истории с ее чудовищной мамашей…

— У вас хоть немного налади

лось с вашей матерью?

— Ни капли.

Кажется, она не хочет об этом говорить ; зря я начал ; о чем же тогда?

— Не может у нас с ней ничего наладиться ; она хочет, чтобы я потакала всем ее капризам ; сами понимаете, так жить невозможно.

— Почему же вы так живете?

— Потому что у меня нет выбора.

— Как так? Если ваша мать вас раздражает, скажите ей…

— Еще чего! Она такой шум поднимет.

— В конце концов, вы у себя дома.

— Вот и нет, я не у себя дома ; в этом вся беда ; комнаты наняты на ее имя ; мебель, все принадлежит ей… А плачу за все я.

Она опирается на пианино. Я догадывался, что комнаты принадлежат матери ; что же тут поделаешь? Ничего. Она небрежно шагает к дивану ; садится ; ее платье расстилается вокруг ; печальная головка опускается на подушки ; она закидывает руки за голову.

— Ах, что за жизнь, что за жизнь! Порой даже думаю все бросить.

— Что вы такое говорите, друг мой?

— Я бы с большим удовольствием кормила индюшек в Бретани. Знал бы мой отец, что я играю в театре!

— Вы хотите уехать в Бретань кормить индюшек?

— Не пришлось бы больше себя мучить ; снова прижилась бы в семье отца ; вы не представляете, как я живу.

Я подхожу к ней ; сажусь рядом ; беру ее за руку.

— Моя бедная девочка, не говорите так ; что за мысли ; вы же знаете, что я по-настоящему люблю вас ; почему вы не хотите, чтобы я вас увез, чтобы мы были вместе ; скажите.

— Ну, ну, — грустно и ласково отвечает она, — вы с ума сошли?

— Почему это, друг мой?

Я смотрю ей в глаза ; она оперлась на подушки ; свет свечей падает на наши лица ; она ласково, грустно лежит, бледная ; я смотрю на нее ; я держу ее руки. Улыбаясь, она говорит :

— Поразительно, какие у вас длинные ресницы.

Продолжая улыбаться, она смотрит на меня.

— Бедная вы моя девочка.

Она закрывает глаза.

— Ах, как бы я хотела избавиться от всего этого! если бы только был способ покончить со всем раз и навсегда, без страданий, что-нибудь такое мгновенное ; заснуть навечно, раз уж счастье возможно только во сне.

Что ей сказать? Ни смеяться нельзя, ни принять всерьез ; какое неловкое положение. Полулежа в неподвижности, она погружается в легкую дремоту.

— Ну что ж, мадемуазель, баю-бай.

Я сжимаю ее руки в своих ладонях ; ее глаза все еще закрыты ; я медленно приближаю к себе ее руки ; она не сопротивляется ; она откидывает голову ; ах, эта злая предательская головка, которая так бессовестно играет мною ; я медленно оседаю на подушки ; привлекаю ее за талию ; прижимаю ее к себе ; ее грудь прижата к моей груди ; ее голова на моем плече ; я обвиваю руками ее талию ; она рядом со мной ; в моих объятьях ; что-то на моей щеке, на шее, да, это скользят ее волосы ; она неподвижна ; ее тело вдоль моего тела ; я чувствую ее ; я мягко сжимаю ее мягкие, нежные бедра и талию.

— Баю-бай, мадемуазель.

И низким голосом, с закрытыми глазами, после легкого вздоха она отвечает :

— Да.

Бедная, милая, нежная, она отдается в мои объятья ; отдает в них свое драгоценное тело ; лежит в своем платье, откуда вздымается ее хрупкая головка ; и вот ее талия, грудь, руки, хрупкие ладони ; эта шея, и на белой шее тонкие, золотистые, разбросанные волосы ; тонкая талия, широкие бедра, затянутые в сатин ; милый кончик ее ступни ; медленно вздымается корсаж от долгих размеренных вздохов ; вздрагивают пуговицы корсажа ; черные кружева слегка волнуются на шее ; сверкающий отсвет свечей дрожит на левой груди ; и женская жизнь течет и течет в беспрерывном движении грудей ; неподвижное тело ходит едва различимыми волнами ; округлые руки, движение тела, и шея, тонкая талия, высокие бедра округляются в неясных контурах, высшая грация нежно расслабленной плоти, текучие, смутные формы ; но юное личико неподвижно, полуоткрытые губы испускают вздох… На камине горят свечи ; вздымается пламя, белое, бледнеющее, синеватое, еще светлее ; вокруг — смутная тень смуглой листвы, неясная волна разукрашенного фарфора, а сзади — светлая волна зеркал и мирных отражений. Чудесный бал, на котором я был этой зимой, зал, полный цветов и листьев, и приглушенный свет, когда проходили две девушки, белоснежные англичанки! здесь — теплая бесчисленность вещей и моя милая ; все жарче и жарче ее неподвижное тело ; по моему телу, которого она касается, разливается жар ; почему, если она так несчастна, она не хочет ничего изменить? как нежен и приятен этот жар, какой аромат поднимается от ее тела! что это за запах? Тонкая, острая смесь запахов ; она сама смешала духи ; и этот аромат исходит от ее тела, от одежды ; исходит от ее собранных волос ; от ее губ ; она спит, бедняжка, в моих дружеских объятьях ; опьяняет меня своими духами ; этот смешанный, тонкий, интимный запах, которым она умастила свое тело, он мешается с запахом ее тела, и этот телесный запах, я узнаю его в густоте смежных цветочных ароматов ; да, ее женственность ; глубокая загадка женского пола в любви ; роскошно, ах, демонически! когда под мужским господством телесные силы освобождаются в поцелуе и поднимается острый и ужасный, и тускнеющий восторг… Ах, отведать этой радости!.. Она шевелит головой, поворачивается ; может, я сжал ее слишком сильно?.. Говорит мне в полусне :

— Что такое? ах, как я устала… который час?

— Еще не поздно, спите.

И вот она снова неподвижна, так утонченно красива, так молодо кокетлива ; ах, как печально ее существование ; сколько нужно любви тому, кто ее любит, чтобы смягчить эту горечь ; бедняжка, которая в двадцать лет переживает такое… вместе же, напротив, спать вот так, в забытьи… вдвоем, вместе ; она убеждена в моей верности, я — в ее очаровании ; и сквозь все, что есть, сообща, вдвоем, радостно… так мы пойдем этим вечером, выйдем в тенистый сад, в отголоски далекой музыки… “ ты любишь меня ” … “ и ты меня ”…да, не будем больше говорить “ я люблю ”, но лучше “ ты любишь ”, “ ты любишь ”, и будем целовать друг друга… она спит ; я тоже засыпаю ; закрываю глаза… вот ее тело ; грудь вздымается ; и нежный, смутный аромат… дивная апрельская ночь… скоро пойдем на прогулку… свежий воздух… мы уйдем… скоро… две свечи… вон они… по бульварам… “ ты мне милей моих овечек ”… ты мне милей… эта хрупкая девочка, бесстыдные глаза, красные губы… спальня, высокий камин… комната… отец… все трое за столом, отец, мать… я… почему мать бледна? смотрит на меня… мы будем ужинать, да, в роще… горничная… принесите стол… Лея… накрывает на стол… отец… консьерж… письмо… от нее?… спасибо… волна, гул, небесный восход… и вы, навсегда единственная, первая любовь, Антония… все сверкает… вы смеетесь?.. фонари, бесконечный ряд… ох… ночь… холодная, ледяная ночь… А-а!!! черт подери!!! что? меня толкают, срывают, убивают… Ничего… ничто… спальня… Лея… Сапристи… я заснул?