– Дожимай её! Пусть расскажет. Шантажируй её, действуй заклинаниями, делай всё что сможешь... Эстер всё знает, - ментально требует Паулис.

Я и сама понимаю, что другого случая может не предвидеться.

Только Эстер замыкается в себе, молчит и исподлобья смотрит на меня.

Наступает напряжённая тишина и нужно срочно что-то предпринимать.

– Падай скорее в обморок!
– ментально советует Паулис.

– Зачем?
– не понимаю его.
– Что ты придумал?

– Делай, что сказал! Некогда объяснять!
– приказывает мохнатик и больно дёргает за волосы.

Я ойкаю, хватаюсь за голову, накрываю рукой паука, чтобы не свалился. Картинно закатываю глаза и, как мешок, падаю на бок.

– Пусть они за тебя испугаются. Эстер останется рядом с тобой. Она не сделала того, что задумала. Я тебя буду страховать. Убери сейчас же руку с моей головы, - нервно командует Паулис и я сразу убираю руку.

Эстер вскакивает с дивана и бежит к двери.

– Маменька! Маменька!
– распахивая двери, обеспокоенно закричала Эстер.
– Золине стало плохо! Нужно вызвать лекаря.

– Три монетку, пока никто не видит!
– напоминает паук и я подчиняюсь.

– Что случилось?
– спрашивает родительница, подбегая к Эстер.

– Я не знаю что с ней. Золина закатила глаза и потеряла сознание, - она объясняет маменьке причину моего обморока.
– Вызывайте скорее лекаря. Вдруг с ней что-то серьёзное?

– Эстер! Что ты паникуешь?
– маман жестом останавливает поток взволнованных слов сестрицы.
– Ничего с ней не случится, - уверенно произносит родительница,

– Ни один мускул не дрогнул на её лице, - ментально шепчет мне паук и недовольно хмыкает.

– Давай вместе переложим её на кровать. Наверно, вечером она переела, вот и стало ей плохо!
– сокрушается маман.
– Ты видела сколько она съела за ужином?

– Я не приглядывалась, не совала нос в чужую тарелку!
– отмахивается от неё Эстер.
– Мне всё равно кто сколько съел!

– Раньше она столько не ела!

– Маменька, вы к Золине несправедливы.

– Что? Ты собираешься меня учить?
– задохнувшись от негодования воскликнула маман.
– Да как ты смеешь? Мы это с тобой уже сто раз обсуждали, - шумно от злости задышала родительница.

– Я всегда была на вашей стороне, но сейчас не буду вас поддерживать, - категорично заявила Эстер.

– Это ещё почему?
– взвизгнула маман и надула губы.
– От Зольки опылилась? Хочешь стать независимой, как она? Вначале научись хоть что-то делать, а потом качай права.

– Как я могу от неё опылиться? Вы о чём? У меня преобладают только ваши гены. А Золя тоже ваша плоть и кровь, только ей больше доброты, порядочности и магии досталось от папеньки, - не унимается Эстер и убеждённо спорит с маман.

– Лучше давай поднимать эту притворщицу! Нечего демагогию разводить, - родительница шикнула на неожиданно взбунтовавшуюся любимую дочь.

Матушка подхватила меня за подмышки, а Эстер взяла за ноги и они потащили меня к кровати.

– О, Боги! Какая же она лёгкая?!
– удивлённо воскликнула Эстер.
– Словно пушинка! А вы, маменька, придираетесь к ней! Говорите, что она много ест.

– Нечего было рождаться от нелюбимого мужчины, - сквозь зубы прошипела маман и они меня закинули на кровать.
– Я не хотела от него детей, но Эдмонт меня обманул и зачал без моего согласия.

– Вот это новость?
– растерянно ментально шиплю пауку.
– Зашибись, я для своей матери нелюбимая дочь! Нечего сказать ... Если родилась не от того мужчины, значит любить не обязательно?! Я в самом начале думала, что я приёмная дочь для маман или падчерица. Оказывается мы с ней были связаны одной пуповиной. В нас текла одна кровь, но это в её понимании не считается.

– Папенька всех нас любил динаково, никого не выделял. А вы, маменька ..., - но матушка перебила Эстер и не дала ей договорить.

– Хватит! С меня довольно. Эта тема закрыта раз и навсегда! Тебе ясно, Эстер?!
– назидательным тоном произнесла маман.
– Я не желаю больше к ней возвращаться! Никогда, слышишь, никогда не говори со мной на эту тему!
– категорично рыкнула маман и стала меня больно хлопать ладонями по щекам.

– Золина, очнись! Открывай глаза, Золина! Хватит притворяться!
– моя голова поворачивалась от шлепков из стороны в сторону.

Я прикусила щёки до крови, чтобы не закричать и не выдать себя.