в третьем - ГЛУПОСТЬ И ВОЗВЫШЕННОСТЬ ДУШИ,

в четвертом - ЛЮБОВЬ И МЕЛОЧНОСТЬ,

в пятом - ПРОЦВЕТАНИЕ И КРЮК.

– Гм, гм, гм, - прервал капитан.
– Крюк?

– Именно крюк.

– Но крюк - это не качество, это предмет.

– Предмет? Какой предмет?

– Вы что, никогда не видели крюк?

– Не видел, только чувствовал в других.

– Боцман, покажите юнге крюк.

– Извините, сэр, - подскочил Чугайло, - какой крюк?

– Все равно... какой-нибудь крюк, да и подцепите на него что-нибудь.

– Чем подцепить, сэр?

– Черт вас побери, чем угодно, лебедкой, краном, провались пропадом!

Боцман заскакал по палубе, двигая подзатыльниками направо и налево:

– Живо!
– орал он.
– Тащите сюда крюк! Шевелись, скотина!

Матросы забегали по судну в поисках крюка. Найти им, кажется, никакого крюка не удавалось.

– Извините, сэр!
– задыхаясь, крикнул боцман.
– Крюка нету!

– Как это нету?

– Нигде нету, сэр!

Тут боцман подскочил к матросу Вампирову и врезал ему по зубам:

– Где крюк, сука?

– Да не брал я, не брал!

– А кто брал? Говори!

– Не скажу, - процедил Вампиров.

Боцман уж и скакал, и орал, и дрался, сулился рублем - матрос молчал.

– Пытать его!
– орал боцман.
– Тащите скуловорот!

– Пусть кэп прикажет, - сказал наконец матрос.
– Тогда скажу.

– Говорите, матрос, - приказал Суер-Выер.
– Кто взял крюк?

– Извините, сэр, но это вы взяли.

– Я?
– изумился капитан.
– Когда?

– Две вахты назад, сэр. Я как раз драил рынду, когда вы выскочили из каюты с криком: "Я вижу истину!" Схватили крюк, привязали его на веревку и стали шарить в волнах океана и сильно ругались.

– Не может быть, - сказал Суер.
– Я ругался?

– Сильно ругались, сэр! "Никак не подцепляется, зараза!" - вот вы что говорили. А я еще вас спросил, что вы подцепляете, а вы и сказали: "Да истину эту, ети ее мать!" Так и сказали, сэр!

Сэр Суер-Выер мрачно прошелся по палубе.

– Все по вахтам!
– приказал он.

Грознее тучи ходил капитан, и я не знаю, чем бы кончилось дело с этим крюком, если б впередсмотрящий Ящиков не крикнул вдруг:

– Земля!

Глава LVII. Название и форма

Две крутобедрых скалы выросли вдруг перед нами из кромешных пучин.

Валунный перешеек объединял их в одно целое, но волны, набегая, то и дело разъединяли их. То соединят, то разъединят, то соединят, то разъединят...

– Какой-то остров соединений и разъединений, - хмыкнул Хренов.
– Все это напоминает мне простую коно...

– Хватит, Хренов, - резко прервал капитан.
– Никого не интересует, что это вам напоминает. А если потомкам будет любопытно, что именно мичман Хренов называет "простой коно...", пусть сами догадываются.

Пристать к этому острову, состоящему из двух скал, было невозможно. Разбиваясь о каменные подошвы, волны рокотали как-то особенно, и казалось, что они толкуют о чем-то, бормочут и разговаривают.

Наш корабельный священник Фалл Фаллыч, которого матросы по простоте душевной называли чаще Пал Палычем, умиленно вслушивался в смысл гортанной морской речи.

– Вот-вот запоют, родимые, - шептал он, - ангельские песни... Капитан, вы столько понаоткрывали островов, а я все в кают-часовне, из кают-часовни в кель-каюту, разрешите и мне открыть вот этот остров и дать ему название.

– Вообще-то, батюшка, - сказал капитан, - ваше возникновение несколько неожиданно. Мы даже и не подозревали, что вы на борту. Но раз уж вы возникли - открывайте, мы не возражаем. Но назвать остров пока трудно. Мы не знаем, кто на нем живет и что вообще здесь происходит.

– Это не важно!
– сказал Фалл Фаллыч.
– Я по наитию!

– Валяйте, батя, - сказал капитан.

– Это очень просто, - сказал Фалл Фаллыч.
– Назовем его ОСТРОВ РАЗГОВОРА ДВУХ РАВНОАПОСТОЛЬНЫХ БРАТЬЕВ С НЕБОМ.

– Шикарно, - сказал' капитан.
– Тонко и умно, но не длинновато ли? И где вы видите равноапостольных братьев?

– Да вот они, две эти вечные скалы. Они и объясняются с Небом посредством бурления вод, рокота пенных волн, пения звонкой гальки.

– И вы уверены, что они разговаривают с Небом? А может, между собой?