– И даже очень хорошее слово, - сказал капитан.
– Хорошее, потому что точное! Понял? Нам кажется, что НЕЧТО - расплывчатое слово, не может быть точным, а оно - точное! А теперь я выскажу тебе одну свою великую догадку: во всяком НЕЧТО имеется ЧТО-ТО.

Капитан закончил свое могучее рассуждение, и не успел я еще осмыслить его, как на острове, на котором ничего не было, послышался какой-то шум, всхлипыванья, плач и сдавленный крик Пахомыча:

– Нашел!

Глава LIII. Е мое

О Боже, Боже, Боже мой!

Спаси и сохрани нас, ищущих, не знающих что, и видящих НЕЧТО, не понимая, что это такое!

Не во тьме,

не во мгле,

не в свете,

не в пустоте,

не в наполненности,

не в тумане и не в пелене, а только в том, что можно было бы назвать НЕЧТО, стоял наш старпом и кричал полушепотом:

– Нашел! Нашел!

Сундучок с деньгами, полный свой расчет и жалованье, он грубовато пнул пяткой и прижимал к груди найденное, какой-то белый сверток или даже большой кулек.

– Сахар, что ли?
– сказал было Хренов, но тут же фрикусил безык.

Сэр Суер-Выер определенно растерялся.

Я лично видел, как пальцы его сжимались и разжимались, как будто искали что-то возле карманов брюк.

Находка старпома, очевидно, потрясла его, а, может, еще сильней потрясла собственная догадка: там, где ничего нет, все-таки что-то имеется или может вдруг зародиться, возникнуть и явиться перед нашим взором.

– Лафет! Лафет!
– шептал капитан, нервничая пальцами у брюк.

Никто из нас никак не мог догадаться, о чем это бессознательно бормочет сэр, мы растерянно переглядывались, наконец меня осенило, и я пододвинул капитану пушечный лафет, на который он и присел в изнеможении.

Да, я понимал эту внезапную опустошенность и бессилие капитана. Порыв гнева измотал его до основания, великая догадка и находка старпома вовне осязаемого потрясли разум. Он знал,

он догадывался,

он предвидел,

он ожидал и жаждал этого

и все-таки был потрясен!

И все мы были потрясены, но, конечно, не с такой силой, ибо разум наш был форматом поменьше, пожиже, похилей. Жидкий разумом Хренов даже вынул фляжку из нательного пиджака и глотнул бормотухи.

– Шлюпку!
– скомандовал я.
– Шлюпку за старпомом!

Матросы во главе с Веслоуховым бросились выполнять команду, скинули шлюпку, заплюхали веслами. Сэр Суер-Выер благодарно сжал мое запястье. Рука у него была влажная, горячая и сухая.

Шлюпка повернулась, развернулась и вот уже двинулась обратно к "Лавру". На носу стоял старпом, полный смысла и одухотворенности. Белый сверток он прижимал к груди.

Сундучок свой с деньгами он совершенно забросил, и остров, на котором ничего не было, запросто мог оказаться островом рублей, да матрос Вампиров в последний момент подхватил сундучок с собою в шлюпку, и остров остался в своем первозданном виде, если, конечно, не считать свертка, везомого на "Лавра".

Торжественно взошел на борт наш тертый старпом и протянул находку капитану.

Суер принял ее с поклоном, быстро развернул белые материи, и мы увидели младенца. Завернутый в одеяло, он спал, доверчиво прижимаясь к жесткому кителю нашего сэркапита-на.

– О!
– восклицали мы.
– О!

– У!
– сказал Чугайло, тыча в младенца своим дубовым пальцем.

– А?
– спрашивал лоцман Кацман.

– Э, - тянул мичман Хренов.

– Ы!
– выпятился Вампиров.

– И, - хихикнул Петров-Лодкин.

– Е, - предложил стюард Мак-Кингсли, вынося поднос фужеров сахры.

– Е, - добавил я, почесав в затылке.
– Е мое.

– Ю!
– воскликнул капитан, догадываясь, кого мы заимели на борту.

Он поднял высоко находку, показывая команде, и тут уж младенцу ничего не оставалось, как немедленно проснуться, открыть глазки, зевнуть,

почесаться,

потянуться,

сморщить носик,

нахмурить лобик

и отверзть уста:

– Я!

Глава LIV. Род

Скрип и шелест,

шлеп и гомон,

тыканье пальцами,

засаленные конфетки "Каракум", объедки пирогов с морковью, крики "тю-тю-тю" - все это тянулось, вертелось и приплясывало вокруг капитана с ребенком на руках.

Всякий мало-мальски приличный член экипажа строил харю, надеясь такою харею младенца развлечь.

Боцман же Чугайло скакал козлом, приставив ко лбу обгрызенные свои указательные пальцы: