Фалл Палыч прислушался, вытянув шею к равноапостольным скалам.

– Они толкуют о любви и вере, - сказал он, - о страсти и грехе. В их речах звучит очень много философских размышлений. Да, они говорят между собой, но Небо их слышит!

– Назовите просто: ОСТРОВ РАЗГОВОР.

– А насчет равноапостольных братьев?

– Опустите, батюшка, от греха, да и не поймешь, кто тут из них Кирилл, кто Мефодий.

– Разговор, - сморщил носик Пал Фаллыч.
– Фю, фю... Диалог! Вот слово! Где мой жезл?

Длиннющий жезл с вострым наконечником и набалдашником, украшенный золотом и каменьями - слава Богу, не крюк!
– быстро нашелся и с поклоном был подан служителю культа.

Надо сказать, что к этому торжественному моменту на палубе собралась вся команда. Все с интересом ожидали, как наш поп станет нарекать и открывать остров.

– Слушай меня, о Остров!
– сказал Фалл Фаллыч и возложил с борта на берег свой могучий жезл.
– Нарекаю тебя: ОСТРОВ ДИАЛОГ. А вы, о Скалы, говорите между собой о вере и страсти, о добропорядочности и о вечном блаженстве, о высокой нра...

– Хорош, - прервал священника капитан.
– Хватит, батя, нарекли - и достаточно, и закончим на высокой нра... и пускай потомки думают, что это такое. Название "Остров диалог", конечно, никуда не годится, и мне придется из всей вашей речи вычленить действительно сильное название. Итак, этот остров называется - ОСТРОВ ВЫСОКОЙ НРА...

Глава LVIII. Драма жизни

*

Между тем на левой скале что-то заскрипело, открылась дверь из пещеры, и на свет Божий вышел человек в брюках с карманами и в пиджаке без карман.

Он стал потягиваться,

крякать,

зевать,

протирать очи,

икать, чесаться по' всему телу и в затылке,

хлопать себя по лбу, ковырять в носу,

хвататься за сердце с криком: "Корвалолу!", сморкаться,

чихать,

пердеть так, что с гор срывались камни, и выделывать разные прочие номера и коленца.

Мы только надеялись, что он не заблюеть, но он вполне скромно поссал в пролив.

Короче, человек этот не был похож на равноапостольного брата, потому что явно был с похмелья. Даже с борта нашего фрегата чувствовался могучий запах прерванного сном богатырского перегара.

На другой же скале, как раз напротив, открылась другая дверь, и новый из пещеры явился человек. У этого карманов на брюках не было, карманы были на клетчатом жилете, а в

руках он держал рентгеновский снимок, который с интересом разглядывал против солнца.

– Ты ль это предо мною, Гена?
– крикнул Похмельный.

Гена не отвечал.

Рентгеновский снимок занимал его внимание чрезмерно. Гена хмыкал и прищуривался, разглядывая его, шептал себе под нос: "Ой-ей-ей!", детально изучал какие-то детали и хватался иногда за свои собственные кости. Глянет на снимок, почешет во лбу и хвать за ту самую кость, что увидел на снимке.

– Ты ль это предо мною, Гена?

Гена молчал, нервно трогая берцовую свою кость. Она его чем-то явно не устраивала, то ли величиной, то ли прочностью.

– Ты ль это предо мною, Гена?
– яростно уже закричал Похмельный, и только тут Гена оторвался от пленки.

– Да, это я, - ответил он.
– Иду с рентгена.

И тут перед нами была разыграна величайшая драма жизни, которую возможно записать только в драматических принципах письма. То есть вот так:

БАСОВ и ГЕНА

(ПЬЕСА)

БАСОВ.
– Ты ль это предо мною, Гена?

ГЕНА.
– Да, это я. Иду с рентгена.

БАСОВ.
– Туберкулез?

ГЕНА.
– Да нет, пустяк.

Ходил просвечивать костяк.

Вот погляди на пленку эту.

Что видишь?

БАСОВ.
– Признаки скелету!

Ужели этот строй костей

Твоих вместилище страстей?

ГЕНА.
– Да, это так!

Зимой и летом

Я этим пользуюсь скелетом.

БАСОВ.
– Ну, друг, с такою арматурой

Широкой надо быть натурой!

Пойдем в киосок "Вина-Воды",

Ведь протекают наши годы!

ГЕНА.
– Да, все течет!

И с каждым летом

ВМЕСТЕ.- Все больше шансов

Стать скелетом!

С этими мрачными словами други - а назвать их можно было только так други!
– обнявшись, удалились за каменные кулисы.

Бурные аплодисменты потрясли фрегат, многие плакали, щупали друг другу кости, пробовали на прочность лбы и колени.

Великие артисты много раз выходили на поклон, выскакивали с книксенами в коленах.