Не только цветами занимался Мишка. Попросил как-то Мыльникова привезти ему картошки из Конторки: поговаривали, будто там хорошая картошка. Мыльников сперва посмеялся, а потом, когда узнал, что Мишка хочет развести другой сорт, привёз ему мешок и денег не взял. Сказал, чтобы на следующий год рассчитался новой картошкой. Новый сорт получился удачным. Старая картошка была хороша, урожай добрый, но к весне чернела, её скармливали скоту. Новая пролежала зиму хорошо, да и на вкус была получше. Следующей весной Мишка садил два сорта — старый и новый, разделяя их полосой овса. Картошки накопал столько, что можно было и продавать. И в маленьком огороде каждый год старался он вырастить что-то новое. Семена ему привозил лавочник. Огурцы, капуста, морковка росли у Мишки лучше всех в деревне. Всё свободное время возился он с огородом. С прополкой помогали Алёнка и дети. Насмешки в деревне прекратились, когда люди увидели результаты. Бабы завидовали потихоньку:

— Смотри, как повезло Алёнке: мужик, а на огороде всё сам делает. А тут и дом на твоих плечах, и скотина, и огород.

Ну а сохранить урожай Алёнка умела лучше всех в деревне. Хрустящие огурчики из бочки да золотистая капуста так вкусно не удавались никому. Ходили бабы, выведывали секреты, но ничего нового не узнали. Алёнка и не скрывала, как она делает. Вроде так же, как и все, только выходило совсем не так, как у всех. Это как и с хлебом — пшеница с одногополя, мука с одной мельницы, а хлеба одинакового в деревне не найдёшь. У каждой хозяйки свой вкус. Так, видно, и тут. Бабы сошлись на том, что «лёгкая рука» у Алёнки, потому и всё вкусней. Невдомёк было бабам, что делала Алёнка не абы как, а с душой, с песней. А чего не петь, когда каждый день в радость? Чего не радоваться, когда солнышко всё утро гуляет по светлым вихрам ребятишек? Кот вон сидит на окне да муху лениво гоняет. Муж не слоняется в поисках чего-нибудь, а делом занят. И приятно позвать его к завтраку и подать чугунок с картошкой да хлеба, да молока кринку. Разве есть счастье больше? Потому у Алёнки любое дело спорится. А ещё потому, что под сердцем носит она ещё ребёночка, который родится в тепле и достатке.

Сено косили на берегу речки. Солнце палило исправно, с утра было немного полегче, а уже к обеду некуда было спрятаться от зноя. Жара и аромат скошенной травы кружили голову, делали тяжёлыми руки и ноги, дышать становилось труднее. После обеда, в самое пекло, не косили, никаких сил не хватало: валялись в шалаше или в тенёчке под густой елкой. По самому берегу их много росло. На дрова елку пилить — себе каторгу устраивать. Елка — дрова хорошие для чистки печи, как и осина, но колоть их невозможно. Мелкие сучки пронизывают ствол поперёк, словно пробивают деревянными гвоздями. Попробуй расколоть чурку, сбитую гвоздями. Топить елкой, если нет снега, — опасно. Слишком много искр выплёскивается из трубы, гляди и пожар случится. Но искры, пролетая через дымоходы, поджигают сажу, вспыхивая, она прочищает дымоход. То же происходит и с осиновыми дровами.

Никита Кузнецов лежал под елью на самом берегу речки. Купаться в ней не будешь: воробью по колено и вода холодная в любое время. Слишком много родников дают воду реке. И бежит она в тени тех же елей, ивняка и смородиновых зарослей. Кислицы тоже здесь хватало. Никита было уже задремал, но, услышав шорох, обернулся. Иринка Юшкевич, раскрасневшаяся от жары, скинула платочек, наклонилась к воде и стала брызгать на себя водой. Потом сполоснула руки и лицо. Намочила беленький платочек, без которого в такую жару опасно находиться на солнце, собралась уходить.

— Ира, иди сюда, здесь прохладно, — позвал Никита.

— Тьфу, чёрт красивый, напугал, — вздрогнула Иринка.

— Разве, черти бывают красивые? — спросил Никита, поражаясь своей смелости. Он даже и сам не понимал, как осмелился окликнуть девушку.

— В зеркало посмотри, увидишь, — спокойней сказала Иринка, но подошла и присела на самый краешек берега.

— У тебя руки подгорели, — сказал он, кивком указывая на покрасневшие места, которые не были закрыты рукавами.

— Наверное. Побаливают немного.

— Много ещё косить?

— Хватит. Работников немного, и жара стоит.

— Да, жарко.

— Я, правда, на чёрта похож? — вдруг спросил Никита.

Иринка громко расхохоталась.

— Это тебя так девчонки зовут!

— Почему?

— Нравишься ты многим, а ни на кого не смотришь. Говорят, что ты заколдованный. Значит, чёрт. Смотри, сглазят тебя, что тогда делать будешь?

— А как чёрта сглазишь?

— Не знаю. А не боишься, что присушат тебя девчата?

— А ты присуши. Может, мне и понравится.

— Я на тебя глаз ещё не положила, — смеялась девушка. — Вот присмотрюсь получше, а там видно будет.

— Присмотрись. — Никите было легко и приятно с девушкой.

— А замуж за меня пошла бы? — вдруг спросил он.

— А ты позови, поглядишь: пойду или нет.

— Выходи за меня, — ласково сказал Никита и встал, испугавшись своей смелости.

Иринка тоже поднялась и вызывающе посмотрела ему в глаза, рассмеялась и побежала на свой покос.

— Осенью сватов жди! — крикнул он вслед.

Она не обернулась, просто бежала и улыбалась.

Никита чувствовал себя глупцом. Давно нравилась ему Иринка: как глянет на неё — дыхание перехватывает. Она же никогда и не смотрела на него. Стыдно ему стало. Разве можно простыми словами говорить о своих чувствах? С вечёрки ни разу не проводил, какими глазами он теперь посмотрит Иринке в глаза при новой встрече?

Никита сам себя затравил думками так, что даже в тени ему стало жарко. Он вернулся в прокос, взял косу и стал докашивать остатки покоса. Отец с удивлением посмотрел на сына. Какая оса его укусила? Но ничего спрашивать не стал, мало ли чего. Захочет — скажет.