Но Никита никому ничего не сказал.

Закончился покос, молодёжь снова стала ходить на вечёрки. Опять до утра играла гармонь, а девчата пели песни. Вальсировали пары, крутили кадриль. Никита и раньше нечасто ходил к костру, а теперь вообще боялся показаться на глаза. Ему казалось, что каждый будет смеяться ему вслед. В глаза не посмеют, а за глаза будут шептаться. А девки и частушку состряпают и ославят на всю деревню, проходу не будет. У них быстро это получается.

Никита целыми днями и ночами пропадал в кузнице. Днём делал заказы, а по вечерам крутил из железа цветы. Много уже было их, и все разные.

— Что делаешь? — вдруг за спиной раздался звонкий голос.

Никита вздрогнул, но вида не показал.

Медленно повернувшись, спросил:

— По делу? — осознавая, что говорит глупость.

— Без дела нельзя? — улыбнулась Иринка.

— Можно.

— Ты на вечёрки почему не ходишь? — спросила она, словно не знала.

— Не хожу.

— Почему?

— Никто не зовёт.

— А если я позову? Придёшь?

— Проходи сюда, чего там стоишь.

— Там грязно.

— Иди, чего покажу, — сказал он и вытащил кованые цветы.

Разложил их на верстаке. Иринка подошла, стала разглядывать.

Брала каждый цветок, крутила в руках и клала на место. Резко повернулась к нему и, глядя в глаза, спросила:

— Про сватов мне послышалось? — и она хитро улыбнулась.

У Никиты перехватило дыхание. Он смотрел на девушку и молчал, не мог выговорить ни слова.

— Значит, послышалось, — заявила Иринка и, положив цветы на верстак, направилась к двери.

— Нет, — выдохнул Никита, — не послышалось. Жди сватов.

— Когда?

— Скоро.

— А цветы красивые.

Она засмеялась и побежала в горку.

Осень пришла плаксивая и нудная, но потом смилостивилась. Установилась солнечная и тёплая погода. Подсыхало с трудом. Картошку копали уже около недели, складывали в кучи и накрывали ботвой. В последний день, когда копать оставалось совсем немного, кучи раскрыли и стали просушивать, а к вечеру — затаривать в мешки и на телеге возить домой. Часть сложили в яму, вырытую прямо на меже. Глубокая яма закрывалась досками и ботвой, потом её заносило снегом. И никто ничего не трогал до весны. Весной яму открывали, картошка была, как свежая, её хватало на всё лето.

Никита таскал мешки один. Работа нетяжёлая: взял мешок, закинул на плечо, пронёс немного и высыпал в подвал. Мать с сестрой Иринкой набирали картошку из куч и затаривали мешки. Потом мать пошла управляться со скотиной, остались Никита с сестрой.

— Никита, ты пойдёшь на вечёрку? — спросила сестра.

— Зачем?

— Кое-кто просил тебя прийти.

— Кто это? — повернулся Никита.

— Тебе лучше знать. Меня просили тебе передать, а там как хочешь. Можешь и не ходить, тогда и останешься один. Уведут невесту.

— Кто? — спросил брат.

— Значит, есть невеста, — протянула Иринка. — Давай закончим быстрей, мне тоже хочется вечером погулять.

— Тебе язык хочется почесать?

— Нет, правда, просили передать.

— Ладно. Давай работать, там видно будет. Поторопись. Отец приболел. Надо всю картошку определить к месту.

Антип промок под нудным осенним дождём, потом его продуло немного. Сейчас побаливала спина. В огороде он работать не мог, но слонялся по двору, топил баню да делал разные мелочи. Баню он полюбил здесь, в Сибири. Там, на родине, бань не было — мылись в печке. Париться не парились и не знали, что это такое. Когда здесь первый раз помылся в бане, не понравилось: жара, дышать нечем. Горят ногти и уши, волосы трещат. Дым выедает глаза, сколько ни проветривай баню. Потом привыкли. Сначала баня была общая в деревне, когда жило только пять семей, но потом каждый сделал свою.

Никита с Иринкой, весело болтая, везли на телеге последнюю картошку домой.

Пока мать готовила баню, Никита переносил картошку в подполье, а Антип распряг коня. Вскоре отец с сыном пошли париться.

Запарили сразу четыре веника, чтобы всё было под рукой. Антип надел шапку, рукавицы и полез на полок. Никита подал ему таз с холодной водой. Первый ковш кипятка брызгами разлетелся по камням. Пар жаром заполнил помещение. Прошло немного времени — жар распространился повсюду и немного растаял. Антип кивнул сыну. Тот плеснул на каменку уже полковшика. Белое облачко пара, едва появившись, растворилось, жар приятной волной коснулся тела. И пошёл гулять веник по спине. Когда кожа начала гореть, Антип окунул веник в таз с холодной водой и опять принялся неистово истязать своё тело. Наконец, обессиленный, он слез с полка и вышел в предбанник. Тяжело дыша, наслаждался прохладой. Немного глотнул холодной воды, много нельзя — прохватит горло. Пока отец отдыхал, с веником управлялся сын. Здоровья у него было побольше, сердце покрепче, и пару он поддал посильней. Отдохнув, Антип, было сунулся в баню, но оттуда так дохнуло жаром, что он отпрянул.

— Никита, ты что? Сдурел? — заорал Антип. — Как ты там терпишь! На полу не усидеть!

Никита, улыбаясь, весь малинового цвета, пышущий жаром, вышел в предбанник и, сладко жмурясь, сказал:

— Хорошо.

— Сдурел совсем, — проворчал отец, — открывай дверь — не войти.

— Хорошо, — повторил сын, сидя на скамейке, и закрыл глаза. — Отдохну и ещё схожу.

Отец с сыном сидели в предбаннике уже одетые, не в силах подняться и идти.

— Здоров же ты париться, — сказал отец, — да и в работе тоже горазд. Женить тебя надо уже, а тебя из дому не выгонишь. Так и просидишь всю жизнь на родительской шее.