Шрифт:
Всякий истинный коллекционер – мечтатель. Хитрин обожал нумизматику всех времен и народов. Средства же были всегда ограничены. Вот и получился мечтатель – расчетливый. Весь мир в немногих лучших или характерных образцах.
Из медалей любил что позаковыристее:
Ампир: – Это Талейран, только не тот самый, а брат. Тоже фрукт.
Барокко: – Иезуит Рангони – помните в “Борисе Годунове”?
– Иннокентий Двенадцатый. Работа Гамерана.
Ренессанс: – Аретино. Веселый писатель.
Из интересности в медалях жетон: “Великiй русскiй мумизманъ X. X. Гиль”.
– Во как переврали! Наверно, по телефону заказывали…
Монеты:
Никелевый рубль – двадцатилетие победы.
Крупный немецкий медяк 50 миллионов марок 1923 года, инфляция.
Юбилейные колеса разных стран.
Серебряный рубль 1924 года.
Трехсотлетие Дома Романовых.
Портретные рубли – все в отличном состоянии и отменного стиля.
Немецкие талеры XVI–XVIII веков – простые: Саксония, Зальцбург, Мансфельд – но сохранность!
Арабские дирхемы с шедеврами каллиграфии.
Монеты крестоносцев.
Отличные византийские медячки – как иконки.
Несколько средневековых денариев.
И главное – две коробки – антика:
Поздняя римская бронза в идеале.
Отборные императорские денарии.
Ранняя римская бронза с великолепными портретами.
Девственные республиканские денарии.
Несуразно огромный птолемеевский медяк.
Коринфский статер – какой рельеф, какой стиль!
Неаккуратно чеканенная, плохо центрированная афинка – долго не залежалась.
Тот самый Тигран.
Тетрадрахма Александра Македонского с розой под рукой Зевса – ее приписывали Родосу, Александрии, потом Мемфису – знаменито красивейший из александров; сохранность – штемпельглянц!
И по мою душу варварская дакийская тетрадрахма типа Аниноаса-Добрешть (конь с утиным клювом), тоже хрестоматийный экземпляр. Единственная монета, которую Хитрин атрибутировал неверно, считал, что бойи.
Коллекция содержалась в немыслимой чистоте. Прежде чем лечь в кюветку, каждая монета протиралась одэколоном. Медь регулярно чистилась зубной щеткой. Непатинированное серебро мылось нашатырным спиртом раз в два года:
– Пора купать, темнеют…
Меняться с Хитриным было легко – если соглашался, то сразу, не тянул душу; если не соглашался, то насовсем.
Главное было – посидеть рядышком, поглядеть, послушать, показать. Иногда он поднимал всю монету и стремительно опускал ее в биксик на подоконнике, подливал из разных пузырьков, помешивал стеклянной палочкой, проверял, одобрял и направлялся на кухню под кран. Лучше него никто в Москве не чистил монеты химией, он умел реставрировать, хорошо наводил патину (по-старинному произносил: патина).
Он никогда ничего не продавал. Только ближе к семидесяти, когда коллекционеры обычно теряют интерес, он порывисто, в два-три приема спустил всё. Часть его богатств пошла мне. Достались мне – подарил – и две самоклееные дивные коробки из-под антики. Кончилась коллекция – кончились посещения коллекционеров.
На семидесятилетие он остался совсем один. За столом собрались дочь с внуком, мы с Галей и помоложе – по русским медалям – Володя Зайцев.
1994
внук
(Грассирует, каждое “р” – тройное.)
– Товарищи, вы нарочно отсрачиваете урок!
– Что вы, что вы, мы не отсрачиваем. Вы всем рассказываете – третьей группе вчера рассказывали, – а нам не хотите!
– Ну, хорошо. Я расскажу…
В первый раз я видел моего гениального деда в имении моих родителей. Он вошел, держа в руках какую-то грязную тряпочку. У меня был любимый заяц Макарий Иванович, и я очень боялся, что мой гениальный дед вытрет его грязной тряпочкой. Однако он сразу прошел на кухню к кухарке и был там недолго – как приехал, так и уехал на паровичке.
Во второй раз я видел моего гениального деда при следующих обстоятельствах. Отец подарил мне детский велосипед, я катался и захотел в уборную. Когда я вышел из уборной, я вдруг увидел, что мой гениальный дед держит мой велосипед за руль и намеревается на него сесть. Я испугался и закричал:
– Дедушка, нельзя, ты его сломаешь!
– Нельзя так нельзя, – сказал мой гениальный дед и ушел.
В восемьдесят лет он был прекрасным ездоком верхом. Репин верхом ездил плохо. Лев Николаевич предлагал ему брать небольшие барьеры. Репин всегда отказывался.