Запускаю пальцы в его волосы. Мы смотрим друг другу в глаза, прислонившись лбами, тяжесть давления внизу живота, его твердость в моем теле и осознание, что именно из-за меня он теряет голову — становятся последней каплей.

— Смотри на меня, — хрипло произносит Богдан и я выполняю его просьбу.

Шторм все-таки разрушает меня. Сносит все защитные стены и барьеры, возводимые годами, обещая после себя что-то новое. Моя спина выгибается и кричу, чувствуя, как он заполняет меня. Богдан продолжает целовать меня, не останавливаясь даже на мгновение. Наши тела расслабляются, и он опускается на кровать, притянув меня к себе.

Я буду последней идиоткой, если еще хоть раз потеряю его.

***

Моя рука опускается на низ его живота, и я слышу жалобный стон:

— Пощади.

Я смеюсь.

— Женщина, ты выжала из меня все соки.

— Для того, кто постоянно хвастался своими похождениями ты слишком быстро сдаешься, — прикусываю его шею.

Опускаю руку вниз, и он тут же ее перехватывает, подносит к губам, легонько кусает кончики пальцев.

— Что в очередной раз доказывает, что ты действуешь на меня словно криптонит.

Я фыркаю и толкаю его локтем в бок. Кладу голову ему на грудь и слушаю ровное и спокойное биение сердца. Богдан берет прядь моих волос и перепирает ее пальцами.

Мы выключили лампу и теперь только лунный свет остается единственным источником освещения. Помогает мне открыть тайну и все рассказать. Стать на один шаг ближе к принятию себя. Если я хочу быть с Богданом, а я этого хочу больше всего на свете, то должна полагаться не только на себя. Я должна учиться доверять.

— Когда умер отец, моя жизнь поделилась на две части, и, к сожалению, счастливая осталась позади. Мать не любила меня и не хотела. Она каждый день говорила мне, что я самый невыносимый ребенок на земле. С одной стороны, возможно, так и было, потому что я потеряла самого близкого мне человека в один день, а на другой все его вещи и напоминание о нем исчезли. Остались только фотография и гитара, которую он мне подарил, — тихо начинаю я свое признание.

Рука Богдана на моем плече на мгновение останавливается. Всего лишь на секунду. А потом он вновь проводит по нему.

— Каждый день были унижения, оскорбления. Я никогда не слышала слов любви, не чувствовала себя желанной. Знаешь, порой мне даже кажется, что воспоминания об отце становятся ненастоящими. Они стираются из моей памяти. Он так мало был со мной и я хочу его помнить, но мать так тщательно вытесняет его из моей жизни, что все становится неправдой.

— Нет, Мира, — Богдан касается моего лба губами. — Он здесь.

Я киваю.

— Но мне так хотелось, чтобы он навсегда остался со мной, — к глазам подступают слезы.

У меня остались лишь крупицы, и я тщательно храню их в себе, но порой я начинаю забывать каким он был.

— В один из самых паршивых дней я встретила Макса. И это стало лучшим, что случилось со мной за многие годы. Он словно вытащил меня из тьмы, в которую мать отчаянно пыталась меня вогнать. Макс постоянно смеялся, и я не могла устоять, чтобы не улыбнуться. Не знаю, как у него это получается, но, когда он улыбается, я всегда улыбаюсь в ответ, даже если не хочу этого делать. Он видел, что дома мне тяжело, поэтому часто приглашал к себе, а его родители приняли меня как родную. Никогда прежде не встречала таких людей.

— Да, у вас потрясающие родители. Они всегда прикрывали нас с сестрой.

Я улыбаюсь, представляя, как мама и папа выручают Макса, Богдана и Вику из очередного происшествия. Они всегда и всем помогают.

— Спустя примерно год после смерти отца она пришла домой и сказала, что выходит замуж. Я была в шоке. На нее мне было точно так же плевать, как и ей на меня. Но я не могла представить, что в нашей квартире будет жить другой мужчина. Ведь это наш дом и если в нем нет вещей папы, то это еще ничего не значит. Но ей было все равно. Она вышла замуж и притащила его к нам.

— Он сразу начал к тебе приставать? — напряженно спрашивает Богдан.

— Нет. Он проявлял заботу. Делал то, чего не могла она. Водил в парк, покупал сладости, спрашивал, как у меня дела. Однажды даже пошел в школу, когда одна из девочек назвала меня сироткой и я вспылила. Сказал, что все решит и сделал это. Все стали думать, что он мой отец. Несмотря на его заботу, я не смогла его так называть. Все же боль от потери папы была слишком свежа, но он не настаивал. А потом что-то изменилось.

Я вздрагиваю, вспоминая те дни.

— Его прикосновения стали более настойчивыми, а взгляд пристальным. Он мог зайти в комнату и наблюдать за тем, как я делаю уроки или просто обнять меня, но в этих объятиях чувствовалось что-то отталкивающее. Так как я была не нужна матери, то не знала правильно это или нет. Мне было двенадцать и после ее холодного отношения, его прикосновения были чем-то обжигающим. И все же мне не хотелось, чтобы чувствовать их вновь, и я начала отстраняться. Я стала больше времени проводить у Макса дома. Его родители всегда были мне рады и был такой контраст между тем, что творилось у нас дома и теплом, которое я испытывала у них.