Я заставила себя улыбнуться. — Значит, ты рад, что я плачу. Такой козел.

Это заставило его улыбнуться и сжать мою руку. — Немножко.

Мы оба рассмеялись, и я сказала: — На самом деле я понимаю, что ты имеешь в виду. Ничто не заставляет тебя чувствовать себя таким одиноким, как мысль, что ты один такой.

Ник улыбнулся и сказал: — Расскажи мне больше о себе. Это хорошо отвлекает.

Я поведала ему множество небольших историй, и он, казалось, был очарован каждой. Он шутил и поддразнивал, но это было тепло и дружелюбно, и это всё, что требовалось моему одинокому сердцу.

— Ты социопатический маленький дьяволёнок, — засмеялся он дёргая меня за прядь волос, после того как я рассказала ему о своей тайной коробке жизненных признаний. — Лучшая ученица Хейзелвуда совсем не такая, какой кажется.

— Вообще-то, я давно уже ничего туда не добавляла, — уточнила я.

— Врёшь, — фыркнул он и мы оба рассмеялись.

— О! Вот хорошая история, — сказала я. — На свой девятый день рождения я только и мечтала о фиолетовом торте с единорогом из пекарни Миллера. Он был великолепен, Ник, правда. В глазури были блёстки, так что казалось, что он усыпан тысячью крошечных бриллиантов. Каждую субботу, когда бабушка водила меня за пончиками, я любовалась этим блестящим, красивым тортом. Я была от него в восторге целый год, и только его и хотела в подарок. Никаких игрушек, никакой одежды, только его! И я всем уши прожужжала этим.

— Звучит как уродливый торт, — подразнил он, нежно потирая мои пальцы. — Но продолжай.

— Ну и вот, день рождения, я вне себя от волнения, да? Моя мама с её хахалем везут меня на роликовый каток, и я не могу усидеть на месте. Немного катаюсь с друзьями, и вот наступает время торта.

— Такое чувство, что мне не понравится эта часть, — сказал он.

— О, это точно, — я улыбнулась теплоте в его глазах и сказала: — Потому что мама смотрит на папу и говорит: «Том? Торт…?», — я покачала головой от воспоминания. — А он в ответ: «Бет? Торт…?».

— Нет, — застонал Ник.

— Да. Затем они впадают в свою манеру общения с фальшивыми улыбками, но со скрытой враждебностью, споря из-за того, что вечеринка приходится на мои дни у мамы, и он думал, что она отвечала за торт. А она думала, что поскольку я увидела торт, когда была с его матерью, то отвечать за него должен был он.

— А ты сидишь, слышишь слово «отвечать» и чувствуешь себя ужасно, так ведь?

— Именно. Мол, если они заботились обо мне и моём дне рождения, разве они не должны были хотеть, чтобы у меня был тот фиолетовый торт с единорогом, несмотря ни на что? — я закатила глаза. — Затем они сказали: «Ну и ладно» и просто воткнули кучу свеч в пиццу пепперони, которую дети уже начали есть.

— Торта вообще не было? — спросил он, выглядя возмущённым.

— Нет. — Мне даже захотелось рассмеяться над его обиженным видом. — У вас с Эриком когда-нибудь были глупые вечеринки на роликах по случаю дня рождения?

— Да ни в жизни. Мы ходили играть в лазертаг9.

— Круто.

И тут он начал рассказывать про своего брата, делиться воспоминаниями, от которых его голос дрожал, а глаза светились счастьем, и я не могла наслушаться. Он сыпал историями одна за другой, как они с братом отжигали после того, как Эрик переехал в центр, творили неподобающие вещи и отправляли друг другу глупые мемы. Слёзы снова текли по моим щекам, но на этот раз от неудержимого смеха.

— Значит, — я выпрямилась. — Твоя татуировка посвящена Эрику?

— Ага, — он посмотрел на мою, то есть, его куртку, положил руки спереди стягивая воротник ещё больше. Такой заботливый жест, от которого мне стало теплее, чем от самой куртки. — Точная копия той, что была у него.

— Точная копия?

— Да.

— Действительно впечатляет. Работа Данте?

— Да. Он сделал татуировку Эрику, а затем и мне.

— Можно посмотреть?

Он игриво улыбнулся. — Для этого мне придётся снять свитер.

— О, ну, я уверена, ты этого не хочешь, — подразнила я, притворяясь, что мои щеки не вспыхнули внезапно. — В любом случае, ты, наверное, стыдишься своего зефирного тела.

Его глаза прищурились. — Ты действительно хочешь увидеть мой торс, не так ли, Хорнби?

— Не льсти себе. — Я указала на своё предплечье и сказала: — Я просто помешана на татуировках. Очевидно же.

— Да, да, ты ж такая крутая.

— Проехали, — я драматически закатила глаза и сказала: — Я больше не хочу её увидеть.

Он ухмыльнулся и поднялся. В его глазах плясал взгляд озорного мальчугана — тот самый, который он, по всей видимости, демонстрировал, когда дурачился со своим старшим братом. Он скинул куртку и швырнул её на лавку.

— На улице дубарь, Ник, может…

— Если Эмили Хорнби хочет увидеть твою татуировку, — сказал он, словно между делом стягивая свитер через голову, как будто он не на улице в центре города, а дома в тепле, — покажи ей.

Я встала, смеясь над его видом: он стоял с вытянутыми руками, держа в одной свитер.