Я моргнул — вдруг я ослышался?

— Чего?

— Я. Не. Умею. Плавать.

Рот у меня раскрылся сам собой.

— Ну чего, доволен?

— Просто, я… я не знал. В смысле — я думал, все умеют плавать!

Я произнес эти слова — и тут же пожалел. Я же не то имел в виду. Но было уже поздно. Слова — сильная штука, а эти попали прямо в цель.

— Я пошел отсюда. — Мейсон резко развернулся и побежал прочь. Его ярко-синие кроссовки мелькали на фоне бурой полосы высохшего ила.

Тут подбежала Лоуви. По ее лицу было видно — она все слышала. Все счастье будто испарилось — вышло, как воздух из лопнувшего шарика. Мы повернулись, хотели было пойти назад и тут увидели, что рядом стоит Хани. Она поймала мой взгляд, и я понял: она тоже все слышала.

— Если я правильно поняла, Мейсон поделился с вами чем-то очень для него важным.

— Нам-то откуда было знать? — воинственно поинтересовался я.

— Почему он нам не сказал, что не умеет плавать? — удивилась Лоуви.

Хани подняла глаза на высокие сосны, как будто ответ на вопрос висел на одной из веток.

— У всех у нас есть маленькие тайны и личные страхи — и нам совсем не хочется ими делиться… даже с лучшими друзьями.

Я понял, что она имеет в виду. Я ни с кем не говорю о том, как переживаю за папу. Хани никому не рассказывала, как она одинока. А Лоуви скрывала, что ее родной папа сидит в тюрьме. Я почесал ногу, изо всех сил стараясь не расчесать место ожога. Но гораздо сильнее, чем ногу, саднило душу: ведь я поставил друга в неловкое положение.

— Мы этого не знали, — повторила Лоуви. — Так что я не понимаю, чего он на нас злится.

— Да, вы не специально, но факт остается фактом: вы проявили неделикатность. Мейсон сказал, что не хочет лезть в воду, а вы всё к нему приставали. Он отказывался, а вы не слушали.

— Мы просто хотели, чтобы он порадовался с нами вместе, — сказал я, поддевая носком камушек.

— Знаю, — кивнула Хани. — Но в такие моменты важно поставить себя на место другого человека. Что, как вы думаете, сейчас чувствует Мейсон?

Я знал правильный ответ:

— Ему стыдно.

— И одиноко, — добавила Лоуви.

Хани по очереди заглянула нам в глаза.

— И какой выход?

Мы сообразили быстро и хором ответили:

— Извиниться.

— Вы замечательная троица друзей, — сказала Хани с ласковой улыбкой. — Иногда простого извинения вполне достаточно, чтобы все начать сначала.

Она вытянула руки и погладила нас по плечам.

— Ступайте. Истина сделает вас свободными.

К дому Мейсона мы пошли пешком, по тропинке вдоль лагуны. Лоуви тискала в пальцах свой медальончик-черепаху и кусала нижнюю губу.

— Думаешь, что ему сказать? — спросил я, только чтобы прервать молчание.

Лоуви, не глядя на меня, пожала плечами.

Треск.

Мы замерли, услышав, что рядом сломалась ветка. Огляделись. У самой тропинки, слева, в густом кустарнике, семейство оленей жевало листья и веточки.

— Так близко, даже потрогать хочется, — прошептал я.

— Не забывай, диких животных трогать нельзя, — прошептала в ответ Лоуви.

Я закатил глаза.

— Да ну тебя. Я уже не первый день тут на…

В кустах опять что-то мелькнуло, и мы примолкли. Олени сорвались с места. Из леса к тропинке приближалось что-то еще. Звук был такой, будто по земле что-то волокли. Какую-то тяжесть.

Лоуви просунула руку мне под локоть, сжала мою ладонь. Я прижался к ней в надежде, что она не услышит, как сердце мое пытается выскочить из груди.

— Что там? — прошептала Лоуви.

— Может, выдра?

— Может. Тетя говорила, она видела на острове целых двух.

Мы смотрели, не двигаясь и даже не дыша, а ветки, кусты и камыш все шуршали.

— Похоже, очень крупная выдра, — заметил я и потянул Лоуви назад. Мы сделали несколько шагов — медленно, осторожно.

Кусты раздвинулись, и оттуда почти беззвучно высунулась огромная кожистая буро-черная морда. Длинная пасть как бы улыбалась, но улыбка казалась перевернутой. Вперед торчали два больших и острых верхних зуба.