Терренс сидит за столом. Бумажная салфетка разорвана на мелкие кусочки. Он отодвигает их в сторону, когда я сажусь. Я знаю, он слышал, как мы спорим наверху. Он пытается это скрыть, ведет себя так, будто смотрит что-то на экране, занят чем-то другим, но я знаю.

– Все хорошо? – спрашивает он.

Конечно.

– Ты уверен?

Да. Так о чем мы? Что ты там говорил? Про завод?

– Я хотел спросить, что ты чувствуешь, когда ты на заводе, но не работаешь.

Я только и делаю, что работаю на заводе. Затем меня там и держат.

– Но я имею в виду нерабочее время. Перерыв или обед. Ты ходишь в столовую?

Нет, говорю я. Почти никогда. Держусь особняком.

– А почему?

Всяко лучше, чем вести пустые беседы.

– А обед? Обедаешь ты тоже в одиночку?

Обычно да.

– Почему? Есть какая-то конкретная причина?

Люди отвратительные, говорю я.

Он поднимает экран, щелкает по нему, – вероятно, включает диктофон.

– Отвратительные?

Я наблюдал за парнями в столовой. Смотрел, как они уплетают сэндвичи. Как хлеб и начинка перемалываются в мерзкую массу. То, что не проглатывалось, застревало между желтоватыми зубами и распухшими деснами. Простите за подробности, но говорю как есть. И это касается не только еды. Я видел, как коллега заснул во время перерыва с открытым ртом. От одного вида мне стало тошно. Такое редко замечаешь. Но однажды я заметил, как один из парней после еды вытер рот салфеткой, потом высморкался в ту же салфетку, затем скомкал и бросил ее на тарелку, и салфетка-шарик стала очень медленно расправляться, как будто хотела, чтобы ее все увидели, и вот тогда я задумался и понял, что наш общий знаменатель – это присущая нам, всем нам, мерзость. Ушная сера, грязь под ногтями, гной. Я видел, как мужчины идут по улице и плюют на землю. И все это мы делаем на автомате.

Я делаю глубокий вдох и понимаю, что Терренс внимательно на меня смотрит.

– Раньше ты об этом никогда не упоминал. По крайней мере, при мне.

Ну, я ведь не сижу и не зацикливаюсь на этом сутками, отвечаю я. Это так… мысли. Просто на работе постоянно с этим сталкиваюсь.

Терренс начинает что-то печатать на своем экране.

Я устал, говорю я. Думаю, мне пора ложиться.

Теперь Терренс беседует с Гретой. Кто знает, о чем они там болтают. На чердак, как меня, он ее не повел. Они просто сидят на кухне. А я в гостиной. Судя по всему, их беседа разительно отличается от моих интервью.

Я думал, смогу заснуть пораньше, но теперь не получится. Встаю со стула и иду на звуки их голосов. Останавливаюсь в коридоре возле кухни. Слушаю. Они говорят тихо, потому что знают, что я рядом, и я предупредил, что буду спать.

Хотелось бы присутствовать при разговоре Греты и Терренса, видеть, где они сидят, как расположились за столом, но если я войду, они тут же умолкнут. Они хотят побыть наедине. Терренс постоянно старается остаться с Гретой наедине.

– Но так ли мы свободны, как думаем? – спрашивает она.

– Я бы сказал, да, – отвечает Терренс.

– Только подумай, сколько всяких условий и обстоятельств влияет на наши действия, наше поведение, наш стиль, наши мысли. Трудно, а может быть, даже невозможно не поддаться влиянию.

– Но влияние-то мы осознаем. Мы можем либо принять, либо отвергнуть эти обстоятельства.

Я подношу руку к глазу, потому что чувствую, как он дергается. Слегка надавливаю.

– Знаешь, что мне все твердят всю жизнь? Что это мой дом, мое место, что мне оно нравится и мне повезло иметь то, что имею. И он всегда говорил, что я возненавижу город, мне там будет плохо и страшно. Это правда? Или мне просто вбили это в голову?

Терренс издает звук: одобрительно хмыкает.

– У меня есть одна фантазия, – продолжает Грета. – Я представляю, что собираюсь выяснить все лично и решаю, что с меня хватит. Что больше не могу так жить. Хочу чего-то другого. Чего-то для себя. И решаю, ну, уехать.

Уехать? Что это значит? Ей никуда уезжать не надо. А вот мне – да. Грету нигде не ждут. Я продолжаю давить на подергивающийся глаз и внимательно слушаю дальше.

– И что тебя останавливает? – спрашивает он.

– Почему я не уезжаю?

– Да.

– Потому что надо набраться мужества, чтобы радикально изменить жизнь раз и навсегда. И в этой моей фантазии вместо того, чтобы все объяснять, перечислить причины и оправдаться, я делаю все наоборот.

– Это как?

– Просто ухожу. Молча. Уйти без объяснений – сильный шаг. Почему я обязана объясняться? Пусть разбирается, в чем дело. Но я оставляю записку. Пишу на ней его имя. И оставляю пустой. Внутри пусто. Тем самым я высказываю все, и в то же время ничего. Коротко и ясно.

Терренс что-то отвечает, но я не слышу. Я делаю шаг вперед. Увидев меня, Терренс вздрагивает. Он замолкает на полуслове и пристально на меня смотрит. Грета сидит на своем обычном месте за кухонным столом; на ней черная майка. Терренс – на моем месте, рядом с ней. На нем опять мой фартук.

– Джуниор, – говорит он. – Я думал, ты спишь.

Нет, я пока не устал.

– Ты голоден? Я еду приготовил.

Терренс встает. Интересно, что самое худшее, что когда-либо случалось с Терренсом? О чем он больше всего сожалеет? Какой самый большой позор он испытал? И что причинило ему самую ужасную боль?