Она оказалась крепкой загорелой старушкой в цветастом, похожем на халат сарафане и буйосете цвета слоновой кости. Глаза у неё были красные и вспухшие, будто после долгих рыданий.

— Ой, а это кто у тебя, Павлик? — всплеснула руками старушка.

— Майя моя… мы работаем вместе в одном отеле. Работали. Майя — проститутка.

— Умничка какая, — похвалила бабуля зардевшуюся Алису, всё ещё не привыкшую к тому, что её не оскорбляют такими определениями. — А мой сына компуктерных дел мастер, — гордо сообщила она, и тут же морщинистый нос бабушки задвигался на лице, ноздри раздулись и сжались, а припухшие глаза сузились.

— Не реви, мать! — прикрикнул Павел. — Видишь, гости!

— Да я пойду, пожалуй, — быстро сказала Алиса, и ей показалось, что Паша расстроился. — Я ещё загляну обязательно, — с жаром пообещала она. — Вот прямо завтра после работы и приеду!

— Спасибо! — потеплел больной и его глаза засияли. — В любое время! Очень рад общению!

Алиса улыбнулась ему, позабыв о том, что это никто не увидит, махнула рукой и поспешила вон, потому что глаза предательски щипало.

Запыхавшаяся старушка нагнала тяжело дышащую в попытке унять слёзы Алису на крыльце больницы. Вечерело и в воздухе витал стойкий аромат петуний из круглых каменных клумб. По аллеям прогуливались кособокие пациенты в бинтах и гипсах. К соседнему зданию подъехала, оглашая округу сиреной, «скорая помощь» со включённой мигалкой.

— Обожди, милая! — окликнула бабуля, которую впопыхах позабыли представить в палате. — Дай переговорю с тобой! Не сильно торопишься?

— Вообще не тороплюсь, — заверила Алиса, жаждущая помогать этой семье всеми силами и способами.

— Отойдём в сторонку? — замялась Пашина матушка. — Дело очень уж личное.

И они зашагали молча плечом к плечу к больничной ограде — там виднелась среди петуний не занятая скамейка.

— Девонька моя, дорогая, просьба к тебе, — помявшись немного для приличия, объявила старушка. — Не знаю, далеко ли у вас всё зашло, сын у меня скрытный, матери вовек ничего не расскажет. Но очень я рада, что у него есть зазноба.

Алиса не нашлась, что сказать — она даже не сразу поняла значение вышедшего из употребления слова. А когда поняла, было поздно: не встретившая возражений бабуля осмелела:

— Сготовь ему что-то, милая, — взяв Алису за руки, пылко попросила она. Ладони у старушки были холодные и дрожащие, пергаментные наощупь. — От меня не возьмёт, стыдно. А из женских рук почему не взять? Тут его, бедного, пичкают только дрянью этой заводской синтетической. А лежать ему долго, и даже может до конца жизни всей, — старушка попыталась поймать пальцем крупную слезу, но она успела сбежать по щеке и впитаться в ткань буйосеты. Там осталось влажное расползающееся пятно. — Он говорит, мол, порядок и прорвёмся, — продолжала старушка, — только не правда это. Скверная хворь. Очень-очень скверная. Позаботься уж о нём напоследок, голубушка! Если противно тебе совсем, если не дошло у вас ещё до такой ласки, так я могу куховарить, да передавать. Нехорошо, конечно, но что поделать, когда такая ситуация сложилась. А с другой стороны — что такого, материну пищу принимать. Я его когда-то сиськой кормила. Не чужие ведь. От меня не убудет уж точно. А ты только носи ему, чтобы брал. От матери же стыд. А он вон какой тощий в городе стал, совсем запустил себя. Уж удружи, голубка! Мы про то никому не расскажем. А я вовек не забуду!

Так Алиса в этом странном мире начала готовить еду малознакомому парню. Со своей стороны она считала подобное незначительной индульгенцией за одаривание раковой опухолью.

Самым волнительным было делать первую порцию. Она не имела представления о вкусах Павла, к тому же не знала, как он отреагирует вообще. Да ещё и продуктов было негусто, а время и вовсе поджимало. Правда, мегеру несколько отвлекли от тотального контроля попытки отыскать администратора бронирований для Славы: столкнувшись с аномалией, мешающей выполнить задачу, она сначала растерялась, но потом приступила к поискам с двойным рвением.

Именно из-за того, что результаты трудов Майиной матушки неизменно срывались, Алиса и была почти уверена в том, что техсалон действительно восстановил файл. Ноутбук с документом, похожим на настоящий, но всё ещё заблокированным, Алисе вернули на следующий день. Он был создан, вроде бы, в начале мая. Как проверить подлинность ещё она не знала, и приходилось просто поверить.

Обрадованная утром низкими показателями глюкозы и увлечённая поисками администратора фурия в первый вечер запретной кулинарии не нападала, и Алиса смогла провести достаточное время на кухне съёмной квартиры. Правда, вино в результате этого действа закончилось.

И уже на следующий день перед работой она принесла Павлу свои первые шедевры.

Он прямо-таки ошалел.

— Я подумала, что тут дают, наверное, одни стандартные наборы, а от них никакой радости в жизни, — попыталась объяснить свой порыв Алиса, загородив кровать ширмой на колёсиках (всю ночь она читала о том, как в больницах обустроен процесс питания лежачих пациентов и заранее выяснила, для чего нужна штука, похожая на душевую шторку на шарнирах). — Вот. А я же всё равно делаю себе… Так что никаких проблем.

Его глаза, и без того огромные на осунувшемся лице, едва ли на лоб не вылезли.

— Ты принесла… ты мне приготовила… ты…

— Давай без предрассудков, ладно? — замахала руками Алиса. — Это ведь такая ерунда на самом деле. Ну подумай! Человек тут заперт, сам себе не хозяин. Я считаю — болезнь: не время следовать дурацкой морали. Медсёстры ведь кормят, верно?

— Но ты… не врач… и не санитарка… ты…

— Зато я неплохо готовлю, — подмигнула она, и Паша густо-густо покраснел, что придало его сероватому с зеленцой лицу приятную живость. — Давай так. Я тебе это оставлю, а ты — делай, как посчитаешь нужным. Можешь всё выбросить.