Но ничего не происходило.

Недоумение на лице Петра Фадеевича было прям-таки детским и не наигранным. Но больше меня позабавило практически тоже самое выражение на лицах боевых магов. Частично оно же застыло и на лице императора.

— Я не умер? — зачем-то спросил у нас Окунев, причём, сделал это максимально осторожно.

— Нет конечно, — ответил я, присаживаясь напротив него и расслабляясь. — Ты же ещё не рассказал, кто, кроме тебя и Ушакова, участвовал в заговоре. А умереть ты сможешь только после этого. И то далеко не сразу.

И по выражению лица Петра Фадеевича я понял, чего он боится больше всего на свете. Он боялся боли перед смертью. Агонии, которая не будет отпускать его в мир иной, а будет длиться и длиться. Именно поэтому он хотел уйти быстро, даже не заметив этого. Но я ему не дал такого шанса. Более того, я теперь знал, чем на него можно давить. И это было удивительно. Ни семья, ни друзья, ни даже власть вместе с деньгами не стоили для него столько, сколько желание безболезненно уйти из жизни.

Я даже поёжился от этого знания о новом знакомом.

— Ты можешь облегчить душу и поделиться с нами всем, что знаешь о подготовке государственного переворота, — прогрохотал император, вставая и нависая над Петром Фадеевичем. — Тем самым ты облегчишь свою вину.

— И что же я получу за то, что всех сдам? — чуть ли не со слезами проговорил Окунев, и мне стало ещё и противно от его поведения. — Я многого не знаю, конечно…

Я глянул на императора и понял, что тот раздумывает, что можно пообещать. Но мне было доподлинно известно, что ничего серьёзного этому человеку сулить было нельзя, поэтому сыграл на опережение и проговорил:

— Если расскажешь нам всё, как есть на самом деле, выдашь всю агентуру, назовёшь все необходимые пароли, то мы обязуемся не мучить тебя, — я уловил на себе взгляд императора и обернулся, тот явно одобрял мои слова. — А предадим смерти быстро и безболезненно. Возможно, даже не на людях.

Окунев уронил голову. Не думаю, что он ждал предложения помиловать его, но, полагаю, надеялся на более лояльный исход. Однако по моему внутреннему убеждению подобные личности не должны были поганить землю своим существованием.

— Правда, не будете мучить? — зацепился он за самое важное. — Это точно?

— Обещаю! — перехватил у меня эстафету монарх. — Или тебе мало слова твоего государя, против которого ты замыслил недоброе?

— Это не я, честное слово, — забормотал Пётр Фадеевич, а я понял, что начало действовать вещество, которое я заменил в его капсуле, теперь ему будет хотеться говорить всё больше и больше, главное только вовремя смачивать горло. — Всё задумал Ушаков. Ко мне он обратился потому, что я вечно оппонировал Воронцову. А Константину Семёновичу понадобились некоторые технические новшества, которые были строго засекречены. Тогда я обратился к Дьякову, который разбирал все артефакты Воронцова, пытаясь сделать нечто похожее. Мы вместе создали различные приспособления, которые, правда, не всегда работали. А иногда работали не так, как надо…

Как я и ожидал, из Окунева просто полилось. Он сам не мог остановиться, а вещал и вещал, выдавая всё, начиная от фамилий Юрьевской и Рейтерн, о которых мы знали, и Друцких и Засекиных, о которых даже не подозревали, до совершенно ничего не значащих мелочей вроде того, какие ботинки и часы предпочитал Дьяков.

Речь Петра Фадеевича продлилась больше часа и содержала много нужной и полезной информации. Кроме того, она оказалась весьма неожиданной в некоторых моментах. Так, например, оказалось, что из достаточно влиятельных аристократов почти никого не удалось завербовать. При одной только мысли о том, что что-то может случиться с действующим императором, они начинали заметно нервничать.

То есть, условно говоря, переворот в любом случае был обречён на провал. Вот только в случае успеха с нейтрализацией императора, всё равно пришлось бы выбирать новую ветку правителей.

Когда речь зашла об агентах из тайной канцелярии, Голицын и Оболенский превратились в слух. Полковник несколько раз багровел и плевался неразборчивыми словами, которые, скорее всего, и не были цензурными, когда оказывалось, что замазан кто-то из тех, в ком он был уверен. Но следует отметить, что таких было крайне мало. Я насчитал троих. А это многое говорило, как о самом сотруднике тайной канцелярии, так и о его круге общения.

И пусть он был мне крайне неприятен, как человек, потому что был въедливым и плохо умел признавать свои ошибки, но, несмотря на это, он оказался действительно честным и радеющим за свою службу офицером.

Окунев взял передышку только тогда, когда вещество, подсунутое ему мною, практически перестало действовать. Император сидел в глубокой задумчивости, но, скорее, потому, что большинство фамилий ему ничего не сказали.

Собственно, когда Ушакову не удалось добиться лояльности от высокопоставленных вельмож, вроде того же Василия Ивановича, он решил пойти другим путём. Под видом социальной справедливости раскачать народ снизу. Его людьми запускались в массы идеи, что аристократы намеренно не делятся с простыми людьми магией. Мол, если бы хотели, то технологии появились бы у всех. И так далее, и тому подобное. И вот уже на этом поле кое-каких успехов он добился.