Настолько давно сие думалось, что неправда ведь уже все.

От изумления ее имя шепчу, когда Яна целует меня. Теплые губы лаской скользят по моему рту, медленной и неуверенной. Проникаю ей в рот, захватываю порывом, не даю ей изучить меня, хочу слишком сильно самое главное. Лицо тоже обхватываю пятерней. Хочу проникать в нее бесконечно, целовать глубже и глубже, жар ее рта поглотить.

— Я… я просто попыталась. Потому что я не умею. В прошлый раз, ничего непонятно было. Мне. Я просто попробовала. Я…

Я должен расслабиться, впервые за неделю, как только она тихий, влажный стон вымучивает от моих порывов, и когда робость ее языка ослабевает, но я только напряжением разрастаюсь; и это проклятое здание, что сожрало-вытянуло всю жизнь из скалы, слишком малым, слишком тесным для меня оказывается.

Для нас.

Для нас двоих, с ней.

— Я научилась уже, мне кажется, — задушено перебивает она мои поцелуи, — не идеально, конечно, но не так ужасно, как в прошлый раз. Не совсем понятно, честно…

— Нет, — отрезаю я и лицо к себе поворачиваю.

— Нет? — не получается у изобретательницы скрыть разочарование и обиду.

— Нет, — с жаром откликаюсь, — этому очень долго учиться надо. Всегда, на самом деле. Всю жизнь. Я тебя научу.

В какой-то момент она начинает хаотично поглаживать мои руки, и я тут же ладонью по обнаженной коже ее спины ползу, под блузкой. Млидонье, это механизм впаянный куда-то мне. Я свободно прикасаюсь к ней, вот только когда она чуть расслабляется и мною интересуется. Такого… быть не должно. Я должен сам решать, как ее трогать.

— Я пойду, — она отстраняется с таким усердием, что поглаживаю щеку ее успокаивающе.

— Куда?

— Работать? — смотрит на меня немного насмешливо.

Как приятно, на триста шестьдесят шестом году жизни, заимев прозвище «Мясник» и прослыв грозой всего Ашшура, ощущать себя… посмешищем.

— С таким запахом? — в волосы ей выдыхаю, и к уху губами спускаюсь. — Мне снится запах твой. Сплю я мало, потому что на яву… здесь, в здании, дотягиваются остатки запаха твоего.

— Я не могу контролировать это, — почему-то расстраивается она, видимо, от смущения.

— А не надо контролировать. Я тоже возбуждаюсь. — Она звук издает невнятный. — Точнее, просто не исчезает возбуждение, как тебя увидел тогда в зале.

— Это… ужасно. Всем все понятно.

— Вот именно, всем понятно, что я — твой Альфа. Поверь, всем непонятно, почему мы несвязанные и почему моего запаха на тебе так мало. Сегодня больше останется, — шепчу ей в полураскрытые губы, и нападаю на нежный рот снова. Какая податливая она сразу, вот как и должно быть.

Мне никогда не выбраться из реальности этой новой. Я даже поцелуй прервать не могу.

Но она может.

Так это устроено, и словно на железный прут мои плечи нанизывают, и я отстраняюсь чуть, когда Яна прерывает поцелуй и волосы поправляет. Смешно ведь, куда ей их поправлять, они до этого чуть ли не в разные стороны торчали.

Я мог бы тщательно… каждым вечером, перед сном, их ей расчесывать. У нее их просто слишком много.

И впервые, будто я от изобретательницы нахватался, меня стыдом пронизывает. Представляю тут глупость всякую.

Яна вопросительно на меня смотрит. Видимо, чтобы отошел с дороги.

— Вот как. Иди тогда, — ровнее голоса не сыскать.

Она будто бы мгновение-другое нерешительно мечется, но потом пулей вылетает из подсобки.

Млидонье, лоб себе растираю и со свистом выкачиваю ярость из легких, ну я же просил!

Вот хоть раз прибежала бы так охотно, как убегает.

Само так получается, остаюсь на семьдесят седьмом ночевать.

Иза отпустил раньше, когда он привез все срочное из моего офиса. Сгоряча на завтра еще одно совещание назначил.

На экране обратный отсчет программы белеет. Краем глаза посмотрю пресс-конференцию, для проформы. Уже привык на лого их глумливое смотреть, «Клан Свободных».

Это реалии такие новые политические, называть свою партию порядком, что только у оппонентов нерушимым был. И против которого ты и борешься.

Лживые твари.

Никакие «кланыэ к людям не относятся.

Может быть, массы и не понимают, что это означает. Но для Виллье Ундиго — главы партии пуристов — это остроумная шутка такая.