– Песня, которую ты написала, потрясающая. – Он слегка морщится. – В конце получилось немного вульгарно, но мне понравилось.

Не знаю, смеяться мне или плакать, потому что он снова здесь.

– Спасибо.

– Я горжусь тобой. – Улыбка касается его глаз, когда он встречает мой взгляд. – То есть я всегда тобой горжусь, но это…В тебе есть нечто особенное.

Румянец от смущения расползается по моим щекам.

– Ничего такого.

Феникс встает и отходит от пианино.

– Мне пора ехать на саундчек.

Эмоции бушуют во мне, точно ураган.

Кража моей песни непростительна… Но он только что сделал мне величайший подарок.

– Спасибо, – шепчу я, пока Феникс проходит мимо.

Мое сердцебиение учащается, когда он наклоняется и целует меня в лоб.

– Он мне все еще не нравится, – говорит папа после того, как Уокер уходит.

Я наполовину фыркаю, наполовину ворчу.

– Мне он тоже до сих пор не нравится.

Папа раздраженно вздыхает.

– Похоже, он снова пробрался в твою жизнь.

– Только потому, что мы временно работаем вместе. – И тут я понимаю. – Ты знаешь, кто он?

Нахмурившись, он встает с кровати.

– Отец никогда не забудет человека, который разбил сердце его дочери. – Он делает такое лицо, будто чувствует запах чего-то прокисшего. – Но ты была права. У этого сукина сына чертовски хороший голос.

Это точно.

Еще одна улыбка расплывается на его губах, когда отец садится перед пианино.

– Хватит о нем. Я хочу услышать, как ты поешь ту замечательную песню, которую написала.

У меня першит в горле, но я занимаю место рядом с ним на скамейке.

– Феникс поет ее гораздо лучше меня.

И миллионы людей с этим согласятся.

– Позволь мне самому об этом судить.

У меня на языке вертится мысль отказаться, но сей момент подобен падающей звезде. Нет никакой гарантии, что я увижу еще одну, и об этом стоит помнить.

Закрой глаза.

Голос Феникса ведет меня, я опускаю веки, нажимаю на клавиши цвета слоновой кости и начинаю исполнять свою песню.

И не открываю глаза до тех пор, пока не звучит последняя нота.

– Красиво, – шепчет отец. – Настолько, что в этот раз я даже не обратил внимания на ругань.

Я закатываю глаза, и мы обмениваемся улыбками.

Его рука накрывает мою, и он крепко ее сжимает.

– Прости меня, Леннон.

– За что?

Его глаза таят в себе столько печали, что я практически ощущая удар под дых.

– Я знаю, что со мной что-то не так. – Он указывает на свою голову. – Вот здесь.

У меня разрывается сердце. Единственным плюсом во всем этом было то, что он пребывал в блаженном неведении о своей болезни.

На глаза наворачиваются слезы, но я не хочу лгать ему или тратить время, которое у нас есть, на разговоры о деменции, которая и так уже отняла у нас столько всего.

Мне хочется говорить о важных вещах.

– Я люблю тебя, папа.

Наклонившись, он целует меня в щеку.

– Я люблю тебя больше, Мартышка. Никогда не забывай об этом.

Не забуду.

Даже когда он перестанет помнить.

– Ты ведь знаешь, почему я назвал тебя Леннон?

– Потому что ты обожаешь The Beatles, а Джон Леннон – лучший автор песен, который когда-либо существовал.

В уголках глаз отца собираются морщинки.

– Да. Хотя сейчас он для меня на втором месте. – Его пальцы стучат по клавишам, наполняя комнату аккордами мелодии In Му Life.

Смысл песни приобретает ранее неведомое мне значение.

– Леннон был музыкальным гением, – говорит отец, продолжая играть. – Но, как и у всех нас, на него тоже, бывало, накатывала неуверенность в себе. Представь – без шуток, – если бы Джон позволил им одержать верх? Какой пародией это стало бы для всего мира, а? – Он окидывает меня взглядом. – Не позволяй своей неуверенности затмить то, что оживляет твою душу. Иначе будешь ходить по этой земле, никогда не чувствуя себя цельной… А так жить нельзя.

Легче сказать, чем сделать, папа.

Нахмурившись, он вздыхает.

– Что случилось?

– Проснувшись, я не знал, почему тот парень, Феникс, оказался в моей комнате… Но теперь, кажется, понял. – Погрузившись в глубокие размышления, он снова вздыхает. – Он мне все еще не нравится, но, возможно, в нем все же есть что-то хорошее.

Мое сердце болезненно бьется в груди.

– Сделай мне одолжение и немного развесели своего старика. – Пальцы отца порхают по клавишам. – Я буду играть, а ты петь.