– Я сразу вернусь - ответил Крамер. И действительно вернулся.

– Ну как?

– Ничего.

По лицу Крамера это было заметно.

– Подождите ещё минутку, пока заварится. Старик Филемон никогда как следует не прогреет чайник. Есть у вас ещё вопросы?

– "Мне не за что зацепиться; вам тоже? Не случилось ли во вторник чего-нибудь необычного?

– Гм-м... Ну, если подумать, может быть кое-что...

– Что именно?

– Да ничего такого, что вам нужно. Вам с молоком?

– Спасибо.

– Ах-ах, ещё немного не готово... Подождем минутку.

Крамер никогда не страдал клаустрофобией, но теперь уже начинал нервничать. Невзирая на запрещающую надпись, закурил.

– Так на чем мы остановились? Ага. Вижу, у нас есть ещё время, так что спокойно могу все рассказать. Вот что произошло: сам председатель Комитета по городским садам и паркам нанес нам визит. Понимаете, номинально мы подчинены ему. Но до сих пор ни один из его предшественников не уделял нам никакого внимания. Вы собирались с молоком?

Крамер благодарно кивнул.

– Некоторых из наших городских начальников и близко нельзя допускать до власти, я так считаю. Они просто сваливают все проблемы на вас и ждут, как вы с ними справитесь. И слышите вы о них, если только что не так. Но советник Треншоу не только посетил меня в канцелярии, но и захотел осмотреть все хозяйство. Это было в конце дня, и я рад был его сопровождать.

– Почему он решил прийти именно в это время? Знал, когда у вас служба?

Крамер спросил это только из вежливости.

– Это было самое трогательное, лейтенант. Он был на последних в тот день похоронах, но это не помешало ему вспомнить о людях, скромный труд которых не бросается в глаза.

"Советник Треншоу" в его устах звучало как "Великий Могол". У Крамера пробудился интерес.

– Вы говорите, что все ему здесь показали? А как же с его покойным другом?

– Скорее, другом его семьи, насколько я понял.

– Все равно, интересно, что он выбрал такое время. Вы хотите сказать, он присутствовал при том, как была запущена печь?

– Разумеется.

– Господи...

– Я понимаю, о чем вы думаете. Нет, его друга ещё только готовили, когда мы были у печи. Внутри там как раз была та девушка - по крайней мере, тогда мы так думали. Мы даже поговорили о её случае.

– В самом деле?

– Советника Треншоу она очень заинтересовала. На похороны своего друга он приехал слишком рано, и пока ждал, заметил, как это печально, когда никто не приходит на похороны и не присылает цветов. Потому и спросил меня, кто это.

– И вы назвали её имя?

– Но ведь тогда я ничего не знал?! Еще я ему сказал, сколько ей было лет, потому что мне это так, мимоходом, сказал Фартинг.

– Ага... Ну, люди бывают разные. Я бы у вас там долго не задерживался. Для меня это уж слишком...

– Знаете, такие слова от человека вашей профессии - это удивительно. А вот у советника Треншоу не было предрассудков. Он даже подождал, чтобы увидеть всю процедуру, до того момента, когда мы вновь открываем печь. Для меня это был отличный повод попросить о более современном оборудовании.

– Значит, можно сказать - не поймите меня неправильно - что советник Треншоу был удовлетворен своим визитом?

– Я бы скорее сказал, что все, что он увидел, произвело впечатление. Всем нам он пожелал успехов. Мистер Бирс взглянул на часы.

– Я сошел с ума. Сижу и болтаю, а мне ведь нужно сменить ленты. Извините.

Множество вопросов мог бы задать ему Крамер, намного больше, чем было разумно в данном случае. Так что он предпочел удалиться. И всю дорогу в город молчал.

Зонди уже перестраивался в крайний ряд, чтобы свернуть на Де Вит Стрит, к Управлению, когда ему Крамер велел ехать прямо. Вопросов тот задавать не стал. Понял.

Они быстро доехали до Треккерсбургского птичьего заповедника. Кроме табунков водоплавающих птиц на озере и гигантской черепахи там не было ни души. Тысячи птиц, живших здесь, днем разлетались по окрестностям и возвращались только в сумерках, поднимая оглушительный грай и щебет. Именно это и привлекало днем: никакой публики, никакого шума.

Тишина.

Черепаха не обращала на Зонди внимания. Для её возраста - а бронзовая табличка на панцире утверждала, что черепахе сто девять лет - не было под солнцем уже ничего нового.