Почему-то захотелось его ударить. Или трахнуть. Что угодно с ним сделать, лишь бы не говорить, ничего не рассказывать. Я как будто перенеслась в день нашей первой встречи. Я – молода и влюблена, он – богат и независим. Он казался билетом в большой мир. А еще он был красив и обходителен. Он и сейчас красив и обходителен, только в черных волосах появилось немного седины. Она несказанно ему шла.

– Анна.

– Крис, просто уходи, – попросила я, борясь с чувствами, к которым оказалась не готова. Мне будто снова восемнадцать, отец застукал с однокурсником в спальне, и теперь я вынуждена оправдываться.

– Нет. – Он покачал головой и сделал пару шагов ко мне.

Я отступила к дивану.

– Ты приехал, чтобы перепихнуться? Знаешь, о тебе надо книгу написать. Как мужчина бегает к бывшей жене за хорошим сексом.

Бальмон вздрогнул, как будто я его ударила. В какой-то степени так оно и было. Это был удар, подлый удар. Его глаза потемнели, а губы сжались, а я почувствовала, как завожусь. Я всегда заводилась, выбивая у мужчин почву из-под ног. Мне требовались их эмоции. Тот момент, когда сильный мужчина теряет контроль, – лучше оргазма, правда.

– Зачем. Ты. Здесь?

Впервые в его голосе прорезался металл. Даже тогда, когда я заявила, что хочу развестись, Кристиан сохранил спокойствие. Он лишь попросил подумать и дал мне неделю. Через неделю я пришла с тем же решением – и он меня отпустил. Но сейчас в его голосе… Ох, боже. Спина покрылась мурашками, а дыхание перехватило. Если бы он чаще спускал себя с поводка, может, мы бы и не развелись.

– Я влюблена.

– Ты? Влюблена? – Он расхохотался.

Вот сейчас было обидно. Захотелось вернуть колкость. И прежде чем моя все еще живая рациональная часть успела остановить эмоции, я выпалила:

– Я всегда его любила! Ушла от него по глупости и теперь хочу все вернуть. Он – отец Жаклин.

Кристиан резко перестал смеяться. Неуловимым движением он пересек пространство, разделявшее нас, схватил меня за плечи.

– Что ты сказала?!

– Ты всегда это знал, – глухо ответила я, уже дрожа от его прикосновения. – Знал. Всегда. Когда женился на мне – знал. Когда впервые спал со мной – знал, что не все так просто. Ты всегда знал. У тебя никогда не было детей. У нас, кроме Жаклин, не было детей. И дело не во мне.

Он страшно побледнел. И мне стало стыдно. Я положила ладони поверх его рук, прошлась пальцами по кистям, предплечьям, коснулась шеи. Кристиан дернулся, словно от удара, но я уже перехватила инициативу. Мягко развернув нас обоих, я толкнула его к дивану, села сверху. Он безвольно откинулся на мягкую спинку и поймал мой взгляд.

– Но это не значит, что ты не стал для нее хорошим отцом, – прошептала я ему в губы. Это признание перевернет все. На хрен все – с ног на голову. Это все вино. – Не говори ей. Она узнает, когда меня не станет.

– Жестоко скрывать такое от человека, – глухо проговорил Бальмон.

– Жестоко говорить правду. Она любит тебя, а ты ее.

– Жестоко было говорить правду мне. Анна, ты…

Я не позволила ему договорить. Впилась в его губы с поцелуем, замирая от ужаса – вдруг не ответит. Но он ответил. Ответил так жадно, что крышу сорвало окончательно. Это удивительное ощущение – отдаваться бывшему мужу после того, как одной фразой ты разрушила его привычный и уютный мир. Это удивительно – чувствовать, как он при этом отвечает тебе со всепоглощающей страстью.

Его губы обжигали холодом, его глаза окрасились в цвет расплавленного серебра. Тонкое лицо аристократа ожесточилось, он побледнел и стал жестче. Я ловко расстегнула все пуговицы его рубашки и двинулась ниже, зная, что не встречу сопротивления, а он следил за мной, слегка прищурившись. В нем что-то явно сломалось, что-то перевернулось. И в это мгновение, растворяясь в его неожиданно пробудившейся силе, я ни о чем не думала. Даже голова не болела – моя голова, которая болела каждый день после года на яхте. Эта боль заставляла меня снова и снова ходить по врачам в поисках того, что они не могли найти, она вырывала меня из любого сна и швыряла на пол, вызывая тошноту и спазмы. И сейчас голова, в которой всегда выстраивались планы, которая всегда заставляла меня действовать, подгоняя болью и дурнотой, не болела.

Губы Криса скользили по моей мгновенно покрывшейся мурашками коже, а я сидела на нем, максимально изогнувшись, глядя куда-то за себя. И даже никого не представляя вместо Кристиана. Мне не нужно было представлять. Признание сняло с меня чудовищный камень. Хотелось плакать. Может быть, по моим щекам текли слезы, может, это лишь испарина.

Мы измотали друг друга.

А потом Кристиан молча сходил в душ. Бросил на меня прощальный взгляд, полный невысказанной муки, оделся. И просто ушел. Я не смогла его остановить. Хотела. Но не смогла. Что-то в его взгляде показало: это последний раз. Последний раз, когда он ко мне прикоснулся, последний раз, когда появился на пороге моего дома. Последний раз, когда спросил про Треверберг и вообще спросил о том, что у меня происходит.