— Первая и последняя, — заметил я.

— Девушка эта… ну, она охраняла храм, в числе прочих… и…

— Сама и убила, — сказал я.

— Многих, — согласилась Стражница. — У павшего предателя была очень сведущая мать, — продолжила Маражина. — Она добилась морской могилы для него, а это означает… Ну — в лодке и в доспехах… И вот та самая девушка, стражница, она была опечалена таким исходом любви, и сердце её было опустошено. И клинок свой, тёмный меч, она считала запятнанным — и она тоже пошла на эти похороны у моря. Смотреть, как данов жгут вместе с лодией их… И мать юноши, та жрица, дала ей снадобье в поминальном питье… Чтобы горе не жгло, лишь тлело, да. Так, майстер, я и проснулась в море, рядом с убитым… А потом на нас спустился туман… И…

— Он ожил, да? И говорил с тобой?

— Живым его назвать было нельзя, — сказала Маражина… — Он жаловался мне… на меня, показал рану. жаловался на холод в теле, быстро потерял память, хотел убивать, не узнавал. И… и я сожгла… Сожгла лодку. Вот. Теперь я здесь.

Павлин над нами сделал круг — мы подошли к первым воротам, на перекрёсток. Туман сгустился вокруг нас до вязкости.

— Нам надо перепросить, — сказал я Маражине. — Думай, будто ты безоружна… и вклякни. Всё же святая святых…

Дальше я разломил взятую с собой из дома булочку и положил на землю. Пришлось волхвовать, здесь такое любят. Я окропил хлеб мёдом и сбрызнул его вином. Павлин явился тут же…

— Охоронцю брами iмли, — сказал я. — Йду по своє — кохане й забране. Маю требу, даю жертву: солодке, спечене, салоне — най не охолоне. Шкipa, пiр’я, та луска, кiготь, мix та кiстка — ззовнi рiзнi, нутром вipрнi. Ti, що тут, тi, що там, тi що понад кружляють — хай нас не лишають. Введiть у браму. Прошу, хочу, вымогаю. Амен[120].

В тумане раздался грохот, затем скрип. Врата открылись. Мы прошли перекрёсток. Под ногами у нас гудели доски. Павлин, светящийся земляничным цветом, мягко трепыхался над нашими головами.

— Не смотри особенно по сторонам, — сказал я Маражине, — мы глубоко очень. Такое уж тут место… в любое время.

Вокруг нас туман залегал почти ощутимыми пластами, справа и слева громоздились заборы, чуть дальше улица стала шире, её украшали массивные невысокие, в два-три этажа, фахверковые здания. Где-то гудела ярмарка, слышно было, как спорят люди, кричат бирючи, кто-то дудит в рог; и над всем этим гудел известный колокол и пели печальную песню серые гуси…

— Слева божница, — заметила Маражина, — большая! А здесь есть ворота?

— Ниже, — ответил я, — надо спуститься ниже. Там будут вторые ворота… Я видел Перекрестие и Узвоз, а это за воротами вниз.

Через несколько шагов, протолкавшись сквозь неуёмное и призрачное торговище, мы явились к следующим воротам. Ко второй браме, выходу на Узвоз.

— Три гемiни: шана, шана, шана[121], — сказал я и поклонился. Волхвовать пришлось вновь. Павлин, весь раскрасневшийся и рдеющий, подобрался и вовсе близко — смотрел, казалось, в рот мне.

Я поклонился, коснулся земли перед воротами и сказал: «Стою твёрдо». Потом протянул руки с зерном в стороны: «Вода навкруги»[122], — сказал я. И высыпал зерно…

Поднял руки над головой и сказал: «Небо вгорi»[123].

Маражина и павлин смотрели на меня во все глаза. Я достал из кармана фляжку с вином, положил туда горсть земли из-под ног, приложил склянку к сердцу — подержал, отнял и плеснул перед собой, говоря: «Пiзнав три царства-верства. Йтиму далi»[124].

Ворота открылись, и дорога пошла вниз, ещё ниже, устремилась круто, повернула — и дошла почти до перекрёстка, известного мне… Вслед ей устремились и мы, а павлин остался…

Под ногами явились кривые, почти неотёсанные булыги, потом ровные камушки, жёлтый кирпич и, наконец, асфальт — и снова булыги, а затем доски. Туман рассеялся. У меня сразу перестала кружиться голова.

У поворота, чуть ниже Перекрестия, наискось от кривого осокора — как и виделось змеям, — сидела Погибель, Несчастье и Злая Обида — все три в одном обличии. Потворы из-под Горы. А с ней вместе Аня Гамелина — ровно напротив, с пряжей на руках. С чёрным мотком враспялку.

— Я оце гадала coбi, — вещала Потвора и сматывала клубок. — Недарма ж у гарбуза увесь вид такий гарячий, от недарма! Буває, що не втримаюся, вгризу сире. Такий смак. Журбу одганя, що казати…[125]

— Читала, що десь йде на теплi салати, — несколько медленнее, чем обычно, говорила Аня. — Та сама не робила[126].

Черная ниточка скользила вдоль ее рук и рукавов пальто, словно змейка, оставляя дымный след.