— Ну, то таке, — врозумляла Потвора. — Гарбуя — це не салат! Вон каша, ще суп, можна на деруни, але виходить вже грубе.

— Треба тоненько потерти, такими… як соломка, щоб було. Дати трохи олiйки, спецiї — и у пiчку.

— Якi спецiї даєш? — спрашивала Потвора, мерно скручивая клубочек.

— В мене папрiка солодка, ну, оце хмелi-сунелi тi. А ще добре дати помiдорiв таких посзчених дрiбно-дрiбно, може навiть мнятих. Ну, и бринза…

— Бринза скрiзь добре йде, — соглашалась Потвора. — ще маєш супу мого спробувати… Такий суп з гарбузiв, такий суп варю, нема де брятися богато кому. Це харамага! До його добре йдутъ гриби…[127]

Я начал с простого — кинул в них соль. Свячёную. Потвора поёжа-лась. Аня повернула ко мне голову, глядя незряче.

Пришлось обращаться к пламени, очень быстро. Рисовать крчг, лить воск, мазать смесь горючую, поджигать и говорить, говорить, говорить… Старые слова, — иногда они одни спасение… Еше свячёная соль, по вкусу.

— Гад, гад, земля горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — сказал я и поджёг пропитанную керосином землю в вагончике. бедные фиалки так и заполыхали. Потвора поджала губы.

— Гад, гад, вода горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — Трюк с водой был самым простым, спасибо Крошке…

— Гад, гад, камiнь горишь, тебе спалить, i я горю — тебе спалю.[128]

И я вылил парафин прямо на камни. Произошла вспышка, эффектная. Потвора отвернулась от света и явно скукожилась, поперёк себя меньше. Каждая тень вокруг нас вдруг стала галкой, и, теряя перья, заполошенные птицы кинулись прочь.

Я подошёл вплотную к потере и взял Аню за плечо. Встать Гаммелина не смогла — словно её что-то удерживало, например, моток чёрной шерсти на запястьях.

— Отойди на шаг, майстер, — сказала Маражина и замахнулась мечом…

— Нет… — едва успел я. — Погоди… Сейчас, — сказал я стражнице, — всё надо будет сделать очень быстро. Я вылью вторую порцию, оно пыхнет, но ты не смотри на огонь и на меня не смотри тоже — ищи! тень от нити… Ведь моток и клубок что-то соединяет, похоже на нить скрытую, тень. Как только увидишь — руби!

— О, это по мне, — сказала Маражина. И занесла клинок.

Я достал из гамелинского футляра вторую пробирку с парафином, открыл пробку и выплеснул содержимое под ноги Потворе… Бахнуло и вспыхнуло. Потвора скривилась, сотни клубочков устремились вниз по Узвозу, подозрительно попискивая и являя то огромные ороговевшие хвосты, то маленькие гаденькие пятки.

— Ага, — ровно сказала Маражина и рубанула мечом, целясь по чему-то едва видимому. Попала. Нить явилась, затрещала, пошла искрами: сначала синими, потом фиолетовыми, дальше чёрно-красными, — и пропала с дымом. Гамелина закашлялась со всхлипом, словно в грудь её ударили.

Я схватил Аню, кашляющую гулко, за руку — и мы даже успели сделать несколько шагов по Узвозу. Вверх…

Потвора мелочиться не стала и швырнула мне в спину свой клубок, молча… И если бы не стражница Маражина с мечом — было бы мне плохо надолго, возможно, и навсегда… Клубок от столкновения с клинком разлетелся в жирные брызги, похожие на части пиявок, — некоторые продолжили извиваться, конвульсивно. Пару мне удалось растоптать…

— Не помню ничего совершенно, — заторможенно сказала Гамелина. — Шла после школы в галантерейку за шерстью, заметила моток на земле — нагнулась взять — и вот… Это Узвоз? Наш?

— Как тебе сказать, — ответил я прислушиваясь, — мы как в чужом саду…

Дальше вновь пришлось метать бисер. Круг получился неровным, зато разросся и заплёлся скоро. Через минуту я, экс-рысь и Гамелина оказались в чём-то, похожем на шалаш, только прозрачном, почти — я вырастил его из стеклянных зёрен и праха фиалок.

И ещё свячёная соль — нельзя о таком забывать.

Потвора похмыкала, глядя на яростные ошметки пряжи. Встала.

— Не кликала тебе[129], — сказала Потвора строго.

Небо над нами значительно потемнело…

— Я давня й донийi не друга, кажу i наказую… Коли вже ти розплющиш очi, дурбецало? — продолжила она и поправила платок.

— Завжди так ходжу, як не сплю, — ответил я.

— Ну, тoдi круть-верть, а виходить смерть, — сказала Потвора.

— Вже вийшла, — ответил я. — Втiикайте, вроки…[130]

Над Перехрестием совсем стемнело. Из аккуратного чёрного облака, что цеплялось за крыши брюхом, градом посыпались на нас какие-то свёртки. Все они оказались мотанками: назойливыми, когтистыми и острозубыми.