— Оце так, — ответил я. — Хто б ще казав.

— Мамо! — вмешался парень. Я разглядел, что он в одном сапоге, зато красном. — Полечу до хрещеного, хай розповiсть, де тепер добре ставлятъ чи варятъ та про всяке.

— Нема бiльш хрещеного, — плаксиво сказала Потвора. — Повалили нанiвець.

— А де другий чобiт? — вмешался я.

— Бився сильно, загубив, — ответил мне парень. — Як, зовсiм повалили? — обратися он к Потворе. — Був же ж такий зацний, аж золотий.

— У биту землю, — скупо сказала Потвора. — На порох.

— Це ж про Михаїла? — уточнил я у Потворы. — Так метро вiдкрили. Два ескалатори i… вiн є там…[142] А ще…

— О, — сказал воин. — Пiд землею? Пiд землею ходять скрiзь нимi? Зручно! I пiд брамами?

— Такитак, — ответила Потвора. — Пiшли вже додомцю. Вмисся, поїси. Одежину дам якусь. А там вже й до хрещеного, може…

— Так це, що… — неожиданно вступила в разговор Гамелина. — Це ж виходить, ти — Михайлик? Вернувся?

— Саме так, голубка, — ответила Потвора — А ти як знаєш?

— Казали… — туманно ответила Аня.

— А! — вспомнил я. — Просили переказати тобi, — сказал я Михайлику. — Одна, була, казала…

— Михасю, синку, нам час…[143] — сверкнула на меня глазами Потвора.

— Просили переказати… — упрямо продолжил я.

Потвора с трудом отлепилась от сына и, тяжело переваливаясь на хвостах, подошла к Гамелиной вплотную… Чёрная шерсть стекала с Аниных рук грязными каплями на мостовую и змеилась по Узвозу вниз, на Гнилую улицу и дальше…

— Мовчиш, дiвко? — спросила Потвора зловеще. — Мовчала б ранiше. Аж була така ловка!

— Чого присiкалася? — неважливо влез я. — Як маєш казати, кажи менi. Iї не займай, — мне удалось оттеснить Потвору и все её хвосты на целый шаг.

— Отже, сам cхотiв, — удовлетворённо заметила Потвора, помолчала, поводила тяжёло разбухшими хвостами по кривым камням Узвоза и закончила каплей яда. — В неї, непевний, був на тебе задум, далi пiдклад, далi зiлля варила — щеб троха й до зуроку дiйшло б. Але то таке… чогось iншого схотiла. Перемiнилась?[144]

— Тобто? — растерянно переспросил я, мельком глянув на Ганелину. Та переплела косу раз двадцать и, что называется, в глаза не глядела.

— Тобто, непевний, злягався з такою самою як ти. Мав знати…[145] — И Потвора, ухватив Михайлика под руку, утащила его с Перехрестия вниз — на Гончарку, в хатку. Им вслед мелькнул крылатый кот и низенько-низенько пролетели две мотанки. Видимо, к дождю.

— Она… она… она говорит не всю правду, — внезапно сказала Аня. — Да, я шла к тебе… ходила то есть… да, я была с тобой и… и… Но всё по своей воле!

— Значит, привороты? — уточнил я. — Ну и жлобство! Не ожидал… Что ты и… Тю! И вот это вот, как с хутора просто — подклады? Тоже, значит, ты? Это как?

— Это как физика, ты всё равно не поймешь, — мрачно сказала Гамелина. — И вообще, отдай мне коробку, в конце концов… Ведь это мой стеклярус.

Я отдал ей остатки бисера… Пальцы Анины были ледяные, мне захотелось согреть их… и её… но…

Тут, будто из ниоткуда, явилась несколько потрёпанная мотанка и, трепеща крыльцами, словно колибри, у Гамелиной перед носом, пропищала:

— Панi-хазяйка просила переказати…

— Що ти, Гамелiна, падлюка, — не сдержался я.

— Троха не так, — пискнула мотанка, — за пiвгодинки на Долi, в унiвермазi даватимуть вовну. Данську. Бiжи![146]

— Вот-вот, — обрадовался я. — Катись! А по дороге назад укроп прихвати. Что, не любишь укроп? Вам, ведьмам, укроп без интересу? А, тогда лаванду бери, чтобы моль не съела! Как, опять нет? Во ужас!

— Ты снова ничего не понял, совершенно, — ровно и хмуро ответила Аня. — Ну, давно ясно — дурака учить…

— От дуры слышу, — надулся я. — Чеши себе за шерстью, будь здорова.