— Довольно! — рявкнула императрица, оттолкнула меня неожиданно сильно и с размаху села. В ее возрасте она плевала на все приличия, несмотря на корону, но я бы поостереглась так плюхаться, промахнешься, костей не соберешь. — Бахвалишься. Что, Вера Апраксина, сермяжница, лапотница, торгашка, тряпичница, прав был его императорское величество, когда говорил — не всякой родовитой девке место при троне да муже. Лимонаду мне дайте.

Она пила громко, жадно, я думала — дадут мне проститься с детьми? И что мне грозит? Никто, наверное, мне не сказал бы заранее, какая вожжа попадет под хвост той, в чьей воле любого казнить или миловать. Императрица пихнула пустой бокал прямо в лицо подскочившей придворной даме, замерла, словно забыла, где находится, и я не знала, что думать.

— Каждой, — сказала императрица, не глядя ни на кого, кроме меня, — остаться бы голодранкой на улице, вот тогда поглядим, тогда на вас поглядим. Хвостами вертеть на балах, дочерей за кого попало просватывать да языками чесать, вот ваше дело. Вот чему вас научили, наседки лядащие. Платья носить, хихикать за шторами, жалованные нами дары купцам относить! — Говоря это, императрица открыла крохотную золотую шкатулочку, нюхнула терпкий табак и заморщинилась от наслаждения.

Молчание затягивалось, императрица таскала понюшки и шумно дышала, и самая молодая и, видимо, сообразительная дама уже потянулась за платочком, мало ли что.

— Великий наш император перво-наперво ум ценил да пользу престолу, оттого и империя расцвела, а не прахом стала. — Императрица щелкнула шкатулочкой, показалось — зубами клацнула. — Удивила ты меня, Вера Андреевна. Все они в ногах бы у меня валялись и выли, а про тебя кто подумать смог. Говори, что желаешь в награду.

Смахивает на западню, но не просить же у нее сто пятьдесят тысяч.

— Ничего не желаю, ваше императорское величество, — я покачала головой, судорожно подбирая слова, и императрица вздернула редкие выцветшие брови. — Кроме как делать то, что я делаю, империи и престолу на благо. Быть рядом с моими детьми. Жить…

— Жить, — передразнила меня императрица, будто каркнула. — Молодая ты, Вера Андреевна, все у тебя впереди… — и на отталкивающем лице вдруг засияла настолько материнская улыбка, что я онемела окончательно. Так благословляют на свершения, ну или отпускают грехи приговоренным. — Ступай, дитя, все у тебя будет. Не жалею, что погнала тебя со двора, купчиха третьей гильдии Апраксина. Ступай, самодержица твоя дела славные всегда помнит. Ну, что встала? Ступай, прочь пошла!

Я не знала, как реагировать на подобные перепады настроения, но уже открылась дверь и мой провожатый поманил меня, я опять присела в книксене и вышла на заплетающихся ногах. В голове шумело, сердце екало в подвздошье и тщетно пыталось запрыгнуть на место.

— Плоха она совершенно, — сокрушенно вздохнул придворный, закрыв дверь, — стара, недуг ее точит. После бала, Вера Андреевна, не уезжайте, прежде дайте мне знать.

Я кивнула, догадываясь, что он слышал наш разговор. Где-то стоял, может, за стенкой, за одной из дверей, или панельки с пейзанками только для виду. Чем это кончится?..

Врагов я себе нажила, но дамам придется смириться, что их номера шестнадцатый и дальше. Еще бродит где-то загадочный мой убийца… или от него осталась лишь тень и я могу порадовать придворный клубок, расставив их в порядке причин моей ненависти?

Я возвращалась в зал и по музыке понимала, что изменилось за время моего отсутствия многое. За моей спиной тоже пошло движение — я чувствовала каждое колебание воздуха вспотевшей под тяжелым платьем спиной и молилась, чтобы не простудиться. Потом меня обдало потоком свежего воздуха с улицы, и снова, как в ночь смерти Палашки, пришел откат — не реветь, Вера, пожалуйста, нет, подожди, пока никто не сможет облить тебя ядом за слабость. Ты победительница. Пока. Вот и побеждай дальше.

Я без притворства сочувствовала старой императрице. Без развитой медицины каждый день горит нескончаемой болью, нет никакой надежды на облегчение, и сейчас она через невыносимые муки появится на балу и будет приветствовать своих подданных. Вот цена короны, цена власти. Статс-дамы, без всяких сомнений, такие же заложницы своего положения — я не хочу подобное для себя.

Гости выстроились вдоль стен, музыка стихла, лакеи перестали сновать с подносами — бал начинался. Как вдове, мне не полагалось принимать участие в танцах, да и меня все равно никто не ждал, и я встала у самого выхода в зал, наблюдая за происходящим. Вот показалась в сопровождении придворных дам императрица, все склонились — а, черт, конечно, я приседала не по протоколу, но, может, глубокие поклоны считались официальными. Музыканты заиграли что-то торжественное — гимн? — императрица подобралась к накрытым алой тканью креслам, села, рассредоточила свой серпентарий вокруг.

Гимн свернулся, грохнула танцевальная мелодия, тощенький дворянчик с выщипанными усами, похожий на графиню Дулееву — возможно, родственник — повел первым танцем бледную перепуганную девочку. За ними потянулись дамы с лентами, подцепили за собой прочий кордебалет. Зал закружился, и на мой взгляд исполнение было любительским, но публику увлекало, не танцевали разве что карточные столы, лакеи и музыканты, и свита императрицы с ней самой. Дулеева стояла дальше прочих, вероятно, пока императрица делала круг из комнаты к парадному подъезду, графине влетело, а может, она и вовсе была низложена.