Переписывать пришлось трижды — пером я все еще владела не лучше моего старшего сына и первые два письма уляпала так, что разобрать на них не получалось ни слова. Закончив, я утерла лоб рукавом, обругала пустой графин, потрясла послание, чтобы чернила просохли, выскочила в коридор и вздрогнула от звука затрещины.

Из комнаты напротив долетел женский стон, распахнулась соседняя дверь, пронеслась в слезах княжна Вышеградская. Безразличный лакей с подносом, обогнув меня, просочился в кабинет.

Невозмутимость обслуги доведена до совершенства, впрочем, чем больше ты притворяешься глухим и слепым, тем выше твоя цена, это общее правило. А еще есть правило золотого.

— Любезный, передай это князю Илларионову! — едва лакей вышел, я сунула ему в руку записку и полезла в поясной кошелек. — Отыщи его сию же минуту, я подожду его здесь.

Монетка исчезла, словно я подрядила в посыльные фокусника, я скрылась в своем убежище и подошла к спасительному графину. Один бокал не утолил жажду, я налила еще.

— Снова строчите доносы, Вера Андреевна? По старой памяти?

Графин звякнул, я поставила бокал на стол. Вера была осведомительницей?.. Чьей? В порядке вещей для придворных дам стучать на любого, кто косо смотрит, неважно на кого и почему, тайная канцелярия разберется?

— На кого в этот раз?

Вот почему она была рада авантюре с платьем. Это заговор, и завидны их с мужем единение и любовь.

— Донос на Вышеградского, полагаю? — щурился Вершков, на его щеке отпечаталась маленькая женская ладонь — княжна способна на оборону? Он не просто закрыл за собой дверь, а перекрыл мне пути к бегству. — Что он хотел от вас? Что вы молчите, Вера Андреевна? Боитесь?

Я не боялась. На столе среди писчих принадлежностей лежал перочинный нож, оружие так себе… если не знать, куда бить, но я знала.

Вершков в высшем обществе притворялся своим, у него получалось, но я видела жесткий взгляд, добела сжатые губы, прямую спину — портрет человека, пришедшего взять свое, и это свое подразумевало не нежное тело или ранимую душу. Он пришел забрать что-то, что ему могло бы принадлежать, но не принадлежало, и в этом была виновата не я, а то, что он даже с титулом был изгоем.

Яркий свет падал на его лицо и отбрасывал огромную тень на стену, свечи дергали языками, тень плясала как демон, вырвавшийся из преисподней. Я села за стол. Зачем бы Вершков ни преследовал меня, он не догадывается, что я добыча нелегкая.

— Вы же все еще живы, Вера Андреевна, — дружески, что не вязалось с его словами, усмехнулся Вершков, садясь напротив. Нас разделял поднос, он сдвинул его на край стола. — Потому что держите рот на замке. Это в память о муже? Похвально и благоразумно.

Он наклонился вперед, и тень расползлась. Почти жутко.

— Удивлены? — Кто бы знал, как страшно мне было, когда в первый раз ко мне подошли негласные хозяева рынка — и хозяева жизни. — А вы пришли закончить однажды начатое?

Что если…

— Ну, что вы так побледнели, князь? Так боялись, что я возьму и выдам вас… по старой своей привычке, что приказали меня убить, но поверьте, крепостную бабу много чем можно напугать. Я напугала.

Вершков положил на стол обе ладони. Он силен, в прямой схватке у меня шансов против него нет, но до схватки когда еще дойдет дело.

Вера, все ты сложила правильно, по верной картинке, со всеми деталями, но пазл держала вверх ногами.

— А еще Леонид, — прибавила я, и выдержка Вершкова подвела, руки дрогнули. — Он написал записку от вашего имени, ему было важно, чтобы я вернулась ко двору… но если бы все удалось вам или, скорее, ему, а Леонид оказался ближе к цели, записка выдала бы вас с головой, и долго бы вы эту голову не носили.

По коридору кто-то прошел, ни я, ни Вершков не отвели друг от друга взгляда.

— Сукин сын, — сквозь зубы выдохнул Вершков. — Оба они сукиных сына.

Нет повода не согласиться. Я не знала, какую роль играл Леонид, что должен был сделать мой муж, кто закрыл заслонку, кто крался с подушкой — и закрывал ли, крался ли.

А роль Григория? Вершков хотел жениться на княжне Вышеградской.

— Я знаю причину своего вдовства. Вы рассчитывали, что мой муж убьет Вышеградского на дуэли, еще бы, у Григория такой опыт, но увы, ваши чаяния не оправдались.

Григорий мог многое рассказать Вере на смертном одре, быть может, и рассказал, кто знает, свидетели мертвы все, кроме Лукеи. Княжна — молодая влюбленная дура, я пропахала ее мечту крестьянским плугом, добавив битой по розовым очкам. За что она влепила Вершкову пощечину, за подсчет слоев кисеи?