– Я свободная журналистка, – пояснила Кейт, – и еще не решила, кому предложу этот материал. Просто хочу знать, что произошло и как люди с этим живут.

Эта легенда с журналистикой – чисто спонтанная идея. Надо же было как-то объяснить случайной пассажирке в Скарборо, почему Кейт задает так много вопросов о Райане Касуэлле и его дочери Ханне. Она не могла представиться сотрудником лондонской полиции, хотя в большинстве случаев это действовало безотказно. Но если по следам Кейт пойдет Калеб и люди будут говорить ему, что с ними только что беседовала сотрудница Скотланд-Ярда, он, конечно, сумеет сложить два и два. При этой мысли Кейт опустила голову.

Итак, сейчас она журналист-фрилансер, имеющий слабое представление о своей работе. Интересно, как далеко она может зайти? Но Райан Касуэлл, похоже, не усомнился в истинности ее слов – забеспокоился только, что Кейт напишет не то, что ему хотелось бы.

– То есть вы хотели знать, что, по моему мнению, произошло, – сказал он. – Кевин Бент случайно встречает Ханну на вокзале. Предлагает подвезти. Высаживает в Скарборо, потому что сам собирался в Кроптон. Но по дороге решает, что глупо упускать такую возможность. Возвращается, снова разыскивает ее на вокзале и говорит, что все-таки сможет подбросить до Стейнтондейла. Она садится в машину, ни о чем не подозревая. Он отвозит ее куда-нибудь в глушь, лезет целоваться и все такое. Она сопротивляется. Бент насилует ее, а потом для верности убивает. Выбрасывает тело в какое-нибудь болото в Национальном парке, где ее никогда не найдут. Вот и все, – он встал. – Можете идти. Ах да, вы еще хотели знать, как с этим живут… Ну, здесь я могу говорить только за себя.

Тут лицо Райана Касуэлла исказила такая гримаса, что Кейт содрогнулась. Никогда не приходилось ей видеть столько боли на лице человека.

– У меня отняли все… все, что придавало жизни смысл. Я не смог оставаться в доме, где жил с Ханной. Теперь я здесь… не живу, просто жду, когда все это закончится. Развалина, а не человек… Можете написать об этом.

Райан поднял руку в нетерпеливом жесте в направлении двери.

Он сказал все.

3

Констебль Китти Вентворт когда-то иначе представляла себе работу в полиции. Все-таки она детектив! Пусть не суперинтендант, она не особенно задумывалась о пути, который ведет к таким высотам. Трудно, да, ничто на свете не дается даром, но какого характера будут трудности, на счет этого она, похоже, ошибалась.

В самых кошмарных фантазиях Китти не могла вообразить себе ту мучительную скуку, холод, усталость и давящее ощущение жалости к себе, которое представляла собой ее служба в данный момент. Никто не был бы способен этого сделать. Некоторые вещи были просто за гранью человеческого воображения.

Вот уже две с половиной недели они с констеблем Джеком О’Донеллом дежурят в полицейской машине в тихом жилом районе в Скарборо, возле дома семьи Голдсби. Конечно, время от времени их сменяют, но часы, когда Китти наконец сможет вернуться домой, принять душ и насладиться уютом собственной квартиры, ощущаются как нечто нереальное, не только в воображении, но и в действительности. Такое чувство, будто она сидит здесь месяцами, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Рядом с коллегой Джеком, которого Кейт находила крайне неприятным и которому, насколько ей было известно, сама тоже не особенно нравилась. Нет, между ними не случалось ничего, что могло бы породить обоюдную неприязнь. Просто несовместимость. Возможно, на уровне химии.

«С другой стороны, – думала Китти, – в такой ситуации я надоела бы самому Джорджу Клуни. Даже влюбленная пара вряд ли выдержит подобное испытание».

Дежурство началось в октябре, когда деревья в садах были покрыты густой листвой, переливающейся на солнце всеми оттенками золотистого, красного и коричневого. Вместе с Джеком они наблюдали, как все это опадало на аккуратные тротуары, иногда планируя по воздуху и танцуя на ветру, иногда срываясь с веток за струями ледяного ливня.

Миновал октябрь, теперь на деревьях оставалось совсем мало листьев. За окнами горели свечи, а кое-где с обратной стороны стекол были уже наклеены маленькие золотые звездочки. Рядом с домом Голдсби некий поклонник Рождества установил иллюминированных оленей, а между ними – Санта-Клауса и ангелов. И опутал все деревья и кустарники гирляндами. Китти с интересом наблюдала, как каждый день добавлялось что-то новое. Когда каждый вечер, ровно в семь, срабатывала система автоматического включения, и Китти, и Джек дружно подпрыгивали, ослепленные внезапным светом.

– Какого черта! – ругался Джек.

А сегодня, когда сосед Голдсби расставлял новых оленей, он пригрозил, что когда-нибудь прокрадется туда и перережет чертовы кабели.

– Ты полицейский, – напомнила Китти. – Как ты можешь так говорить!

– То, что он делает, граничит с физическим насилием, – ответил Джек. – Удивительно, что соседи молчат. Их это тоже должно беспокоить.

– Может, им нравится.

– Чертов квартал, – пробурчал Джек. – Полжизни отдал бы за кофе… У тебя осталось что-нибудь в термосе?

Китти с сожалением развела руками:

– Пусто.

Они уже проводили наблюдение в более людных кварталах – и пришли к выводу, что дежурство дается значительно легче, когда вокруг магазины и закусочные, где всегда можно быстро выпить кофе и перекусить.

В этом квартале ничего такого не было. Ближайший вариант – супермаркет «Теско Экспресс» на Бернистон-роуд, но это десять минут езды в оба конца. В лучшем случае, если не будет проблем с парковкой, очереди к кассе и тому подобное. Десятиминутная отлучка во время дежурства – серьезное нарушение инструкции.

– Я усну, если не выпью кофе, – сказал Джек. – Когда нас сменят?

– Не раньше десяти вечера, – ответила Китти.

Она тоже устала. Хуже всего была эта скука и удручающее однообразие. В этом квартале как будто совсем ничего не происходило. Утром люди уходили на работу, вечером возвращались. После обеда прошла группа школьников. Может, летом они играют на улице, рисуют, прыгают со скакалкой, гоняют футбольный мяч, но сейчас, в ноябре, ранние сумерки не оставляли времени для таких занятий. Плюс холод. Китти не просто сидела и смотрела в одну точку, она мерзла. Несмотря на толстую куртку, шарф и ботинки на подкладке. Тоска по ванне становилась почти непреодолимой.