Она пробыла без меня слишком долго.

Одеяло шевелится, и появляется голова Мэнди. У нее липкие, жирные волосы, опухшие глаза, синие потрескавшиеся губы. В ней не осталось ни капли привлекательности.

– Мне нужна вода, – беззвучно шепчет Мэнди. – Я мерзну.

Одеяло бесполезно на таком холоде, а воду она выпила самое позднее в пятницу. Я смотрю на ведро для мытья, оно пусто. Она выпила все. Что ей оставалось делать?

– У меня с собой и еда, и питье, – говорю я.

Она останавливает на мне дикий, блуждающий взгляд.

Я ногой подталкиваю к ней бутылку и сэндвич. Мэнди – девушка с улицы. Она выросла в суровых условиях и привыкла рассчитывать только на себя. Сражаться. Сейчас она переживает не лучший период жизни, но это не значит, что не сумеет воспользоваться случаем, если таковой представится.

Мэнди откупоривает бутылку и пьет… долгими, жадными глотками.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает она наконец.

Все так же тихо, почти беззвучно. Она выглядит более послушной, чем в прошлый раз. Голод, жажда и холод сломят кого угодно. Только я так не хочу. Мэнди должна полюбить меня, на что уже не осталось никакой надежды.

Я не отвечаю – все равно ей не понять сложности моих мыслей, идей и действий. Вместо этого беру ведро, выношу на улицу и выливаю в куст неподалеку от дома, на краю скалы. Где-то внизу плещется море, я слышу его рев. Чайки с криками падают на ветер и уносятся по широкой парящей дуге. Здесь так красиво… Будь у меня достаточно денег, можно было бы отремонтировать маленький дом и каждый день стоять здесь и любоваться морем.

Я возвращаюсь к Мэнди. Ведро воняет. Чтобы вымыть его, нужно спуститься в бухту, а сейчас для этого слишком холодно, да и скала скользкая. Я отмечаю про себя, какое отвращение вызывает у меня это ведро, и отчаянно пытаюсь осознать, что Мэнди не может им не пользоваться. Остальные ходили на унитаз. Смыв не работает, но я приносил двухлитровые бутылки с водой, и мы худо-бедно управлялись. Отсутствие здесь водопровода – большая проблема.

Мэнди приходится пользоваться ведром, потому что я не могу позволить ей свободно передвигаться. В том, что с ней обстоит сложнее, чем с остальными, виновата только она сама. Несмотря на холод, я чувствую, как ярость собирается в горячий комок у меня в животе. Я слишком хорошо знаю, что это значит. С определенного момента отношение к человеку становится необратимым. Так было и с остальными, которые меня отвергли. Они плакали, умоляли, чтобы их отпустили домой, не желая понимать, что со мной у них могла быть лучшая жизнь. Это жжение в животе означает, что все кончено. После этого они могут делать что угодно – ползать передо мной на коленях, ласкать и целовать меня, – но я больше ничего не смогу с собой поделать. Все, что после этого остается – закрыть дверь. В буквальном смысле.

Для Мэнди этот момент настал. Вне сомнения, это связано с ее поведением, с тем, как она оскорбляет меня, с ее ограниченным словарным запасом. Наконец, с моим разочарованием, потому что Мэнди – ошибка, с самого начала. У нас никогда не было ни малейшего шанса.

Возможно, теперь все решается быстрее, потому что я меняюсь, нетерпение мое возрастает, и я не хочу тратить бесценное время жизни на заведомо бесполезные усилия.

Я возвращаюсь в дом. Мэнди съела хлеб, и бутылка пуста.

– Можно еще? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

– Жаль, конечно, но больше у меня ничего с собой нет. Тебе следовало бы экономней расходовать хотя бы воду.

Она смотрит на меня как безумная:

– Что, и это всё?

– Это была большая бутылка воды и кусок хлеба с толстым ломтем сыра, – отвечаю я.

Ее взгляд лихорадочно бегает по комнате, как будто она не верит мне и надеется таким образом узнать правду.

– Когда ты вернешься? – Ее следующий вопрос.

Я смотрю на нее. Как она безобразна. Примитивна.

– Не знаю, – уклончиво говорю я.

Внезапно ее охватывает паника.

– Что происходит? – спрашивает Мэнди. – Я мерзну, хочу есть и пить. Я не могу передвигаться. Здесь ведь больше никого нет?

Она смотрит на окно. Наверное, с того места, где она сидит, виден только кусочек неба, но возможность обозреть больше только подтвердит ее подозрения: да, здесь больше никого нет. Скалы, море, ветер и чайки – больше никого и ничего.

Мэнди заходится в крике. Хлеб и вода придали ей силы. Она дергает цепь, и я вижу, как сталь впивается ей в кожу, разрывая до крови. Но ей все равно.

– Выпусти меня отсюда! Выпусти немедленно! Ты – грязное животное!

Я мысленно затыкаю уши. Она опять за свое, и теперь меня это не удивляет. Достаточно увидеть дом, улицу, где она выросла. Ее мать. Больше меня ничего не удивляет.

Я беру корзину.

– Ты не можешь просто уйти и оставить меня здесь! – кричит Мэнди. – Это убийство! Отпусти меня! Сними эту чертову цепь!

Я направляюсь к двери. Она бросается в слезы. Меняет тон, бьет на жалость.

– Прошу тебя… не оставляй меня одну. Пожалуйста… я ведь ничего тебе не сделала, так? Я тебя совсем не знаю. Пожалуйста, дай мне уйти. Я никому ничего не скажу, я ведь даже не знаю твоего имени, кто ты и где живешь… Прошу тебя!