Он подхватывает моего сына на руки и идет на улицу. Нас не останавливают.

За оградой отдела полиции ждут те мужчины, которые помогали мне вызволить сына.

Поравнявшись с ними, Калинин спрашивает:

– Чего расслабились? Всем всё отдали?

Нестройный гул голосов подтверждает, что справедливость восстановлена. Даже наш микроавтобус стоит на парковке.

– Тогда - в аэропорт. Не хотелось бы здесь застрять, - командует Калинин.

Все мы грузимся в микроавтобус и уже через тридцать минут пересаживаемся в тот же частный самолет, на котором утром прилетели в Сочи.

– У нас получилось?
– спрашивает старший у Калинина.

– Да, Сергей. Ты сомневался?

– Не, Полкан. В тебе - ни разу, - я удивленно хлопаю ресницами, услышав такое обращение к Вячеславу Михайловичу.

– Выдыхай, Нина. Вроде бы всё обошлось. А так вообще, как ты додумалась сюда вернуться?

Я перевожу взгляд на уснувшего рядом Давида. Мы летим уже минут пятнадцать. Мне кажется, ответ, зачем я пошла на такой риск, очевиден.

– Всё равно, это было слишком рискованно, - замечает Калинин, - Но всё хорошо, что хорошо заканчивается. Только боюсь, в нашем случае, всё только начинается.

Я его понимаю - то, что сегодня провернули люди Лазарева, очень разозлит Артура. До такой степени, что он будет использовать все свои связи, которых немало. Но мой почти бывший муж не привык проигрывать. Значит, так просто не сдастся. И от него можно ждать любого, даже самого отчаянного поступка.

Но после сегодняшней удачи мне хочется верить, что и дальше всё у меня получится. И я, наконец, освобожусь от уз навязанного мне брака.

Глава 21

Егор

Как же мне надоело торчать в этой больнице. Еще и Нина трубку не берет... Мне, как любому нормальному мужику, хочется быть рядом со своей беременной женщиной. Видеть, как она меняется, как наш ребенок растет у неё в животе. Вместо этого я отлеживаюсь на больничной койке. Правда, дела мои идут на лад. Только сегодня меня не отпускает беспокойство.

Смотрю в историю вызовов и понимаю, что я перегибаю палку. Или не перегибаю? Может, случилось что? В прошлый раз моя самонадеянность дорого стоила. Я набрал номер Нины уже 25 раз. За три часа. И ни разу она мне не ответила.

Звоню матери. Кто, кто, а она точно должна знать, где сейчас моя будущая жена.

– Алло, Егор! Привет! Как твои дела?
– мне кажется, или голос у нее звучит слишком жизнерадостно?

– Привет, мам. Дела - хорошо. Кроме одного момента. Ты не знаешь, куда подевалась Нина? Никак не могу ей дозвониться.

Если бы я не знал так эту женщину, то поверил бы ей безоговорочно. Но что-то, что я даже объяснить рационально не могу, меня настораживает.

– Нина?
– переспрашивает, - Дома, наверное. А может, с Калининым встречается по поводу развода.

Выдыхаю, запрокидывая голову назад, стараясь унять гнев.

– Мам, ты врёшь!
– вполне уверенно заявляю я.

– Хм... А ты, я смотрю совсем вырос, Егор. Нина заедет к тебе вечером. А сейчас будь добр - слушайся врачей, - после этой фразы я какое-то время слушаю гудки.

Разговор с родительницей еще больше укрепил меня в мысли, что дело нечисто. Да так, что я позвонил Калинину.

– Господин Протасов... Что угодно?
– его голос тоже не очень довольный.

– Добрый день. Нина не с вами?

– Добрый. Пока - нет. Но скоро мы встречаемся, чтобы обсудить детали развода, - вполне миролюбиво отвечает он.

Это меня успокаивает. Значит, я всё себе придумал?

– Вас не затруднит передать ей, чтобы она связалась со мной?

– Разумеется. Не переживайте, скоро она с вами свяжется, - заверяет меня Калинин.

А дальше - пропадает и он. Во всяком случае на мои повторные звонки он уже не отвечает.

И я остаюсь в больничных стенах сходить с ума от беспокойства.

Нина

Честно, не верю своим глазам, когда машина со мной, Давидом и Калининым подъезжает к дому Лазаревых. Сколько раз за сегодня я думала, что обратно сюда не вернусь. Но очень рада, что ошиблась. Машина заезжает на территорию. Возле крыльца нас поджидает Марк Федорович. Калинин выходит первым. Помогает вылезти мне. Давид покидает салон автомобиля последним и жмётся ко мне. Ребёнка жалко больше всего. Но разве могут быть гарантии, что Артур не ударит по самому больному - по сыну? Я, конечно, рассчитывала, что единственный сын представляет для него ценность. Только боюсь, что собственная шкура ценнее.