— Ничего, — Генрих замялся и добавил: — Но если б ты таким взглядом не сквозь меня пырила, а на меня… я б не сдержался.

— Ага, — сказала Адель и перегородила ему проход к двери. Она стояла, скрестив руки на груди, и щурилась на Генриха с сомнением во взгляде. — Ну-ка, колись. Как ты это сделал? Я не могла увидеть себя со стороны, но там рядом точно никого не было. Что за посторонний взгляд?

Генрих прерывисто вздохнул. Он любовался раздраженной ведьмой и подумывал о том, как бы им и вовсе не выходить из комнаты, но в то же время боялся и её, и её спутников. Для того, чтобы беречь секреты своего мастерства, он оказался простоват, поэтому пожал плечами и гордо промямлил что-то про память духовной ауры, которая не зависит от такой ерунды, как зрение или слух; она, мол, окружает человека всегда и везде, и незримая площадь у неё шире. Какая площадь? Ну, вот Адель не видела себя со стороны, а эта аура как бы… (здесь была пауза на то, чтобы справиться с потоком «как бы») Как бы вокруг Адель, и из вот этого самого круга можно выкурить то, что было забыто головой и телом.

Объясняй это кто-то вроде матушки Эльзы, у Адель был бы шанс понять, но Генрих был магом-самоучкой и оттого изъяснялся довольно слабо.

От чего именно он намеревался сдерживаться, Адель уточнять не стала. Все её мысли крутились вокруг другого человека. Вчера… вчера они толком не поговорили, потому что было уже поздно, но точно поняли друг друга. Теперь она вспомнила и была готова ко всему, хотя готовность — не самое подходящее определение: ей хотелось чего-то, она смертельно жаждала, ей казалось неизмеримо важным дать понять, что она чувствует. Адель нехотя напомнила себе, что сейчас есть более важные вещи и их ещё накануне пытались убить. Зато теперь выживание не было ни пыткой, ни наказанием — оно превратилось в шанс, о котором стоило мечтать.

***

Им позволили позавтракать в компании пастора, а точнее, пастор оказался достаточно хитёр, чтобы заподозрить в неожиданных гостях какой-то подвох. Ничто не выдало их: Лаура прекрасно говорила по-немецки и уже была в церкви незадолго до шумихи на Эльбе, писарь красноречиво молчал и смотрел в пустоту, а и без того «чахоточный» Арман не подходил под описание убийц. Славянин и ведьма… Берингар обещал вернуться за ними за три часа до полудня, но у Армана не было уверенности, что он успеет спрятать Милоша и Адель. Спрятать так, чтобы не нашли ни маги, ни люди. Судя по слухам, приносимым прихожанами Фрауэнкирхе, преступников пока не обнаружили, как и не установили личности убитых…

Арман не без труда заставил себя съесть кашу и выпить что-то, вкуса чего он не разобрал. Сон и отдых не очень помогли, и он до сих пор не понимал, почему. Чары писаря были единственным адекватным объяснением, но что-то раз за разом заставляло оборотня отворачиваться от этой версии, несмотря на отсутствие других. Лаура только беспомощно развела руками и предложила амулет для бодрости. С благодарностью приняв сплетённое из ветвей колечко, которое отлично село ему на палец, Арман отстранённо подумал, что правду могут знать только сам писарь и люди, которые его заколдовали. Будет ли уместно спросить об этом, когда они вернутся? Лучше уточнить у Берингара.

Вчера он немного бредил, когда свалился в изнеможении на скамью, спрятанную в тени колонны. Встревоженные лица священников и лицо Лауры, которая отлично играла любящую сестру, всё это пролетело мимо него — Арману снова почудилось, будто писарь смотрит на него и изучает чужими, живыми глазами. Теперь это было очевидным продолжением кошмара, оттого не менее мерзким и пугающим. В сочетании со словами матушки Эльзы — впору было спятить, но Арман для этого слишком устал. Смешно, подумал он, как можно слишком устать для сумасшествия? И почему ему кажется, что он уже видел это прежде — задолго до встречи с деревенским самодуром и его кошмарами?

— Большое вам спасибо, — Лаура, держа его за локоть, прощалась с пастором. Другие не заметили бы её усилий, но Арман был уверен — поддерживать легкомысленное простодушие сейчас подруге очень непросто. Она тоже волновалась за остальных, и необходимость отвечать за писаря и книгу практически в одиночку страшила и угнетала её не меньше, чем отсутствие рядом Милоша и Берингара. — Мы вам очень благодарны, правда-правда. А то когда братику на улице плохо стало, я так испугалась, так испугалась… а если что-нибудь случится с дядей, я и вовсе не переживу!

— В следующий раз, дочь моя, попроси своих родственников сопровождать тебя хотя бы до городских ворот, — покачал головой пастор и жестом благословил её и всех по очереди. Лаура, как истинная ведьма, не поняла, поэтому на всякий случай сделала книксен и продолжила на выдохе:

— Ах, вы, наверное, не слышали эту печальную историю. Наши с братиком родители…

«Братик» убедительно закашлялся, отвлекая внимание. Если она ещё раз повторит легенду и, не дай древний дух, что-нибудь напутает, они отсюда выйдут нескоро. К счастью, пастор тоже подустал, поэтому благословил их дополнительно и поспешил по своим пасторским делам.

Они остались втроём на пороге церкви. Каменные ступени, ещё не нагретые ранним летним солнцем, были почти пусты, чего не скажешь о площади и расходящихся от неё улицах — в городе жизнь кипела почти в любое время суток. На патрули конной полиции, тянущиеся в сторону реки, Арман старался не смотреть.

— Уф… как-то нелегко играть дурочку, когда всё плохо, — вздохнула Лаура и заботливо поправила воротник писаря, хотя ветра почти не было. — Что теперь будем делать? Поищем их сами?

— Сначала подождём, — Арман сверился с часами: у Бера оставалось ещё минут десять. Обычно он пунктуален, как те же самые часы, но что сейчас было обычным? — Потом подумаем.