Он поднялся, одёрнул полы мундира, красивый, как модель идеального кадета, весь подчеркнуто правильный, от тщательной стрижки до кончиков модных штиблет.

— Ладно, не буду мешать учёбе. Приём в какой день?

— Уже завтра, — сообщил я.

Он вздохнул, подумал, даже воздел очи горе и пошевелил губами, словно высчитывает нечто в уме, сказал с некоторым сомнением в голосе:

— Как у тебя с фраком? Или явишься в мундире? Пожалуй, в твоем случае это самое выигрышное.

— Дроссельмейер позаботилась, — сообщил я с неловкостью, вспомнив как меня при ней раздели до трусов. — Так что будет смокинг. До фрака, слава Богу, ещё не дорос.

Он сказал с сомнением:

— Попробую заглянуть. Боюсь, Сюзанна одна не справится.

— Да брось, — сказал я. — Ничего не натворю. Посижу, узнаю, что от меня хотят и слиняю.

Он поморщился, аристократы так не говорят.

— Ничего ты не узнаешь.

— Почему?

— Никто не скажет, что от тебя хотят.

— Почему?

— Потому, — сообщил он со знанием аристократической кухни, — что ничего пока не хотят. Твое имя пару раз мелькнуло в разговоре, тобой заинтересовались, хотят взглянуть лично. Только и всего.

Я ощутил себя разочарованным.

— Правда? А я такого себе намечтал…

Он улыбнулся подбадривающе и покинул библиотеку с таким видом, словно всё здесь прочел ещё в детстве.

Я проводил его долгим взглядом, язык мой — враг мой. Зачем сказал насчёт приёма у Бутурлина? И с чего это он решил тоже явиться туда, якобы для моей поддержки?

Ну не верю я в такие бескорыстные поддержки.

С помощью дрона достаточно быстро пересмотрел все нужные книги, пожалел, что так быстро кончились, хотя и так знаю, что большинство просто переписывают друг у друга, расписывают, добавляя несущественные и даже несуществующие подробности, а мне всё отсеивать, выбирать жемчужные зерна в этом навозе.

Во дворе, когда покидал Академию, стараясь, чтобы меня видели как можно меньше народу, услышал весёлый голос Толбухина:

— Вадбольский!.. Какими судьбами? Я думал, геройствуешь в Щелях!

И этот о Щелях, мелькнула мысль. Всё больше туда ни разу.

— Привет, Федя, — сказал я как бы тоже радостно. — Какие Щели, не до них, да и устал я что-то. Опасное это дело. Больше я туда не ходок в одиночку. А ты тут как?

— У меня всё по-старому, грызу гранит науки. По всем дисциплинам. А ты только по магии?

— Только по ней и отстаю, — напомнил я — А у тебя как?

Он хохотнул:

— Отстаю одинаково по всем!.. Да ладно, шучу. Всё терпимо, только в город редко выпускают… Вон Горчаков в нашу сторону смотрит. Ты с ним поосторожнее.

— А что с ним?

Он понизил голос и даже повернулся к Горчакову спиной, хоть тот и далеко, словно Горчаков может прочесть по губам все секреты, которыми поделится Толбухин.

— А ты помнишь, — проговорил он свистящим шёпотом, — кто его родители? Его дядя — тайный советник первого класса! Служит канцлером Империи!.. Представляешь, канцлером! Батя заведует Тайной Канцелярией, это ещё страшнее!.. Думаешь, наш не передаёт родителям, если услышит нечто крамольное?

— Делы, — пробормотал я озадаченно. — спасибо, что предупредил.

Он хлопнул меня по плечу и унесся на занятия по физической подготовке и фехтованию, а я потащился к выходу из академического комплекса.

Толбухин прав, с Горчаковым я и так осторожен, но вообще-то бдить нужно постоянно. Когда к тебе присматриваются, проколоться несложно. С возможностями его семьи он мог получить прекраснейшее образование, не выходя из дома. Академия для него вовсе не способ чему-то учиться, это полигон для выявления его возможностей, которые ему устроил, как начинаю понимать, его отец. Или дядя.

Ему могли поручить присмотреться к курсантам, выявить перспективных к государственной службе, что самое важное, остальных, понятно, в армию. Конечно, в офицеры и на престижные должности, но всё равно это уже второй эшелон.

А ещё, наверняка, поручили, опять же Толбухин смотрит в корень, прислушаться к крамольным речам, молодежь всегда бурлит недовольством. Она лучше знает, как править империей, захватить весь мир и сделать всех счастливыми.

Маскировался я старательно, но он уже вычленил меня, а когда наружного наблюдения показалось мало, постарался сблизиться. Конечно, мы не друзья, я со всеми настороже, но всё же я даже не заметил, как он сумел уломать сводить его в Щель Дьявола, а это было слишком, лучше бы избежать, но фарш не провернешь взад.

Потому осторожность и ещё раз осторожность. У Горчакова это фамильное — настырность, дотошность, стремление докапываться до дна любой непонятки, с которой столкнётся.

И ещё понятно, почему с ним никто в Академии не задирается.

Я гордо сообщил Сюзанне, что у меня уже есть собственный авто, она едва не упала в обморок, увидев это заляпанное кровью и слизью чудовище, велела никому не показывать и даже не заикаться о нем.