— Максим Сергеевич, я не знаю, что Вам на это все ответить…

— Пожалуй, лучше правду. Зачем тут лгать?

— Исключительно мое желание, а ваш сын просто и достойно в этом поддержал меня, но мы, так получилось, не дружим. У нас с ним были несколько иные отношения, поэтому, как у Ремарка дружбой окончание не портим.

«Назови причину, Оля. Что не понятно? Тебе еще раз в ухо проорать?».

— Ты устала?

То есть?

— Простите, не совсем поняла вопрос.

— Надоел?

— Я… — хмыкаю и улыбаюсь.

— Причина ведь должна быть. Вы, когда были у нас, производили впечатление состоявшейся и очень гармоничной пары. Я даже вспомнил маленькую и себя…

Только этого мне и не хватало! Для общего развития, так сказать.

— Мне нечего на это сказать, или дополнить то, что Алексей, по всей видимости, уже рассказал Вам.

— Сын ничего не сказал. Нам просто много лет, девочка, и мы с крохой не слепые, да, к тому же, имеем нехороший, чересчур печальный, опыт, неразрешимые проблемы недопонимания, глупые обиды, необоснованные подозрения, даже слишком ревностную ревность — все это есть в наших с Тоней личных делах. Не хотелось бы, чтобы сыновья повторяли пройденные родительские ошибки, а пока жизнь, по-моему, свидетельствует против моей семьи.

Он выходит за порог, степенно поворачивается и негромко говорит:

— До свидания, Оля. Пожалуйста, не забывай, что в этом городе у тебя есть друзья. Ты не одна, здесь есть поддержка и какое-никакое, но сильное уверенное плечо. Звони в любое время, когда понадоблюсь и просто, чтобы пообщаться, всегда буду рад слышать новости от тебя.

Он, как его отец, такой же порядочный и хороший — увы и ах, мне искренне жаль, что мы с ним больше не друзья.

Целую вечность еложу спиной и задницей по обратной стороне входной двери — пытаюсь осознать, представить сложившуюся ситуацию в целом:

«Зачем Смирнов пришел, зачем принес бумаги моего отца, зачем начал этот страшный никому ненужный разговор? Что он хотел сказать мне — что-то точно было, но так и не осмелился?».

Рассматриваю замыленным взглядом сумеречное помещение — глубокая осень и ранняя темнота. Дело движется к зиме. К долгой зиме в этом мерзком городе. Штормовой порывистый ветер, холодный острый дождь, морось, стойкий ноль по Цельсию и непролазная грязь — такая вот красавица-зима у нас.

Прогулочным шагом, размахивая руками, возвращаюсь на вылизанную кухню. Что делать с этой папкой? Обхожу «помеченное» старыми делами место, рассматриваю пластиковую оболочку, скрывающую мои пренеприятные жизненные обстоятельства. Сжечь все или в соответствующие органы передать? Что это со мной? К чему себя готовлю, на что подбиваю, кому хочу заявить и что-то несущественное доказать? Это месть, ненависть, непреодолимое желание, горе, гнев, смирение, торг, депрессия или случайно появившаяся жажда убивать? Что все это означает? Краем глаза замечаю во дворе приближающегося к своему автомобилю Смирнова. Присматриваюсь — отец, похоже, не торопится садиться внутрь, заводить машину и с моего двора выезжать. Он крутится вокруг, нет-нет и задирает вверх голову, отыскивая глазами, наверное, мое окно. Смирный, как дикий зверь, накручивает большие по диаметру круги вокруг автомобиля, такое впечатление, что он страшится в салон забраться и провернуть ключ зажигания. Там будет взрыв, мы сильно пострадаем или нас защитит броня?

«В этом городе у тебя есть друзья, Оля! — Привязываться ни к чему нельзя! Сука! Тварь! Запомни… Великолепно! Аплодисменты! Прощай, красивая! — Алеша, прощай!».

Господи! Вещи его сына! Я ведь должна их отдать! Выкинуть с балкона, как завещано хозяином, я так и не смогла — не так воспитана, да это и по отношению к Смирняге, и его огромной помощи как-то очень неучтиво.

Забегаю в комнату, хватаю приготовленную сумку и в чем была, в том и выскакиваю на лестничную площадку. Нет времени на лифт, бегаю глазами по бегающим огонькам этажей — как худосочный колобок с уплотнениями на соответствующих местах, плавно скатываюсь с лестничного марша. Ногой толкаю железную дверь и с паром изо рта куда-то вдаль кричу:

— Максим Сергеевич, Максим Сергеевич, подождите, пожалуйста! Максим Сергеевич! — размахиваю одной рукой, а второй подтягиваю ближе огромную дорожную сумку, которая при каждом взмахе и подскоке лупит меня по тоненьким ногам.

Смирнов в сторону отбрасывает сгоревшую спичку, окутывается с ног до головы плотным никотиновым дымом, прищурившись, с кривой ухмылкой рассматривает безумную меня.

— Я, я, я… Просто хочу отдать Вам вещи Алексея. Пожалуйста…

Что происходит? Это Божье наказание? Апокалиптические знаки? Война? Мор? Саранча? Ужас? Или это дождь? Снег? Град? Лед? Что это с небес летит? Ловлю лицом и волосами какую-то колючую, чересчур жгучую влагу. Библейские осадки, а мы со Смирным уже в аду?

— Садись в машину, а то замерзнешь, Оля. Хочу покурить, — он демонстрирует мне сигарету. — Посиди в тепле, а я скоро подойду.

— Возьмите сумку, и я вернусь домой, — подхожу к нему вплотную, кутаюсь в слишком легкое для не пойми какой погоды платье, задираю голову и жалко умоляюще шепчу, — пожалуйста, прошу Вас, не заставляйте меня, Максим Сергеевич.

— Посиди в салоне, девочка. Побудь с нами…

С нами? Я смотрю через его плечо, всматриваюсь в чересчур тонированные окна.

— Вы не один?

— Посиди там с ней, пожалуйста.

Там? Кто там? «С ней»! Там мать, с которой лучше не ругаться? Со Смирновой нужно дружить и при этом сильно угождать?

— Тоня хотела бы поговорить, Оля. Просто — по-человечески, наверное, по-женски. Я, как собеседник, ей сейчас совсем не подхожу. Полом-родом, к сожалению, не вышел. Муж, как говорится, не жена! И к тому же я тут как бы выступил невольным свидетелем ее профессионального падения, если можно так сказать. Она впервые выглядит очень неуверенно — прошу понять-простить, словно первоклассница, совсем неуспевающая в том самом классе, двоечница с фамилией в конце журнального списка и с кучей никак не закрывающихся долгов. Кроха не решилась к тебе подняться, отбывала свой добровольный срок нашей беседы здесь, как долбаная живая сигнализация. Жена самозабвенно сторожила мне машину. Поговори с ней, пожалуйста. Я, — он глубоко затягивается, конечно же, захлебывается и сильно кашляет, — очень тебя прошу.