– Травмы головы были?

– Да. Три сотрясения мозга…

– Не похоже – он опять зачесал подбородок, и я услышал, как скрипит щетина под его ногтями – здоров как бык!

– У меня голова часто болит – схватился я за последнюю «соломинку».

– Ничего с возрастом пройдёт – он с ухмылкой посмотрел на меня и добавил – это гормональный взрыв. Драчить надо больше. Всё, давай, до свидания!

В кабинете дерматолога стоял неповторимый запах гениталий. Седой морщинистый дедушка, руки которого были покрыты нестираемыми пигментными пятнами, небрежно потрогал мои «бубенцы» и удовлетворенно причмокивая, произнёс

– Хороши! Сифилис и гонорею переносил?

– Не переносил. У меня ветрянка была.

– Завидую я вам молодым – всё впереди – пошутил дедушка и попросил – а теперь, молодой человек, повернитесь ко мне задом и раздвиньте ягодицы.

Я представил сколько «молодых людей» показывали ему очко и со страхом выполнил его просьбу. Дедушка долго разглядывал мою задницу, потом усадил на стул помазал горло какой-то розовой дрянью и отпустил.

Свидание с терапевтом прошло без эксцессов, я наконец оделся, вышел во двор и заметил «уазик» папаши, стоящий у ограды. Рядом с оградой стоял папашин шофёр ефрейтор Володя и задумчиво курил.

– А ты что здесь делаешь? – подозревая недоброе, спросил я его.

– Батяню твоего привёз. Он там сейчас с председателем комиссии коньяк пьёт – ответил мне Володя и раздавил подошвой, начищенного до блеска сапога, окурок сигареты – такие дела.

Меня признали годным к службе и определили в «ВВС наземные». Папаша сказал, что это «обслуга аэродромов» и впоследствии я буду «крутить хвосты самолётам где-нибудь на Новой Земле» – там в шестидесятые испытывали очередную атомную бомбу. Хорошо пошутил!

Покинув родительское застолье, я вышел на лоджию, чтобы насладиться тишиной и услышал тихий свист, доносящийся из-под веток старой берёзы. Внизу, подняв голову к небу, стоял Малёк.

– Слышь, ранетый, вылазь давай. Потрещать надо – сказал Малёк и щёлкнул себя пальцами по горлу.

Я спустился.

– На возьми – Малёк протянул мне сшитую из мешковины сумку с оттрафареченной «Аббой» – это за башку.

Я взял сумку – внутри лежали три бутылки «Тринадцатого» портвейна.

– Спасибо.

– Ты не обижайся, бля, что тебя мочканули. Просто попугать хотели. Мефодий это ж моя маза была. Он мне каждую неделю отстёгивал, а вы, бля, всё обосрали… Ты в ментовку не заявляй, ладно? Я же на условном, бля, усекаешь?

– Усекаю. Я и не собирался никуда заявлять.

Малёк с сомнением посмотрел на меня, а потом неожиданно протянул руку и сказал

– Кореша!

– Кореша.

– Ну, слава яйцам!

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Портвейн я спрятал в наш с Сержем тайник на чердаке.

На все оставшиеся экзамены я просто ходил, а время тратил на подготовку к выпускному. Швы к этому времени уже сняли, а наши девчонки тихо поржали надо мной и назвали мою причёску «французский выщип». Я не обижался, а первым делом собрал с них деньги на вино. Потом мы с Сержем и Лунатиком, взяв две большие сумки «Спартак чемпион», поехали в Москву и «по самое не хочу» затарились спиртным. Финский брусничный ликёр «Lapponia», «Капитанский джин» и «Посольская» водка должны были стать украшением последнего школьного вечера. Главное было не увлекаться предварительной дегустацией, как это случилось зимой, когда перед Новым годом предки Сержа свалили к родне в Караганду. На тайном общем собрании класса было решено открыть в квартире Сержа «камеру хранения» и до праздника держать там купленный одноклассниками алкоголь. Свободный угол большой комнаты в квартире Сержа был полностью заставлен бухлом. Здесь было всё, начиная с грузинского белого «Цинандали» и заканчивая кубинским ромом «Havana club»! От многообразия импортных этикеток ломило глаза, и мы с Сержем не выдержали. 27 декабря, когда наш ЦСКА играл с «Нью-Йорк рейнджерс», мы решили пить за каждый гол из новой бутылки. Наши забили пять, а канадцы – два. Мы сделали коктейль из семи разных напитков, который я назвал “Talk with the devil» и вырубились на полу перед телевизором. Я давно понял, что хоккей тяжёлая игра, считая синяки и выбитые зубы после игр «Золотой шайбы». По телеку всё было прекрасно: весёлые ребята выбегали на лёд под бодрую песенку «И всё в порядке, если только на площадке великолепная пятёрка и вратарь», а вне голубого экрана каждая игра была «битвой при Ватерлоо»! Команда нашей школы была поголовно одета в зелёные военные бушлаты, и в играх на выезде эмоциональные зрители называли нас «офицерскими выблядками» и пинали по голове ногами, когда игра велась у борта….

После этой дегустации я на два дня бросил курить и раздал блок «Явы». Зря. Он мог бы пригодиться, потому что когда мы репетировали, то много курили. Это повелось ещё с трудового лагеря, в который нас загнали на целый месяц для отработки практики. Жили мы в классах деревенской школы, куда были поставлены ржавые скрипучие кровати и обшарпанные тумбочки. Раз в три дня Иван Борисович производил шмон в нашей «спальне» и отбирал сигареты. Он был по своему демократичен и, выложив на тумбочку начатую пачку кубинских «Monte Cristo» предложил

– Давайте так, ребята: кто сейчас выкурит вместе со мной эту пачку – тому я разрешу курить!

– Дык это ж Куба! – возмутился Юра Плюенков – от них даже в заднице дерёт!

– Как хотите – Иван Борисович убрал пачку в карман – если что – не обижайтесь.

После того как он ушёл с нашими сигаретами, все посмотрели на Плюенкова

– Слышь, опездол, ты ещё мыла хочешь? – недобро прищурившись спросил Серж – бесплатно.

– Нет, не хочу – озираясь по сторонам, попятился к выходу Юра.