— Что-то смущает?

— Твоя беспечность.

— Теперь это твоя работа — прикрывать мою беспечность. Иначе она не вернется.

— Лучше бы не вернулась.

Майкл улыбнулся и, спокойно посмотрев на Жюстин, влепил ей звонкую пощечину.

— Есть еще возражения? — Он приблизил свой взгляд к ее холодным зеленым глазам.

— Виновата, больше не повторится, — сдерживая злость и обиду, ровным голосом сказала Жюстин.

— Это для них ты грозная. А для меня ты все та же нимфа, которой просто дали шанс, не забывай об этом. — Майкл демонстративно плюнул под ноги Жюстин и вышел из комнаты.

Жюстин со злобой всматривалась в закрытую Майклом дверь и лежащую на ней тень, что в свете угасающего пламени свечи будто намертво там застыла. Поправив пиджак и спрятав упавшую на лоб от пощечины прядь, она села на красный диванчик и уставилась на теплый огонек, что так усердно плавил остатки смоляного воска некогда величественной черной свечи. Впервые за долгие годы ее обуяло то самое чувство, что, казалось, было полностью стерто и умерло вместе с той юной и беззащитной нимфой. Нимфой, которая когда-то приехала из Руана в Нью-Йорк за лучшей и полной свободы жизнью. Это чувство постоянной опасности и беспомощности перед хозяином клуба вновь засияло адским пламенем на горизонте триумфа и безжалостно испепеляло гордость, достоинство и честь.

Руки француженки сжимались в кулаки, а на глаза наворачивались слезы. Жюстин не понимала, как из саркастичной, властной и дерзкой стервы она на глазах превращается в жалкую тень Эмили, в сливной бачок для гнева Майкла из-за неверных или не таких, как нужно ему, действий ненаглядной Афродиты. «Cette fois tu ne m'obtiendras pas. Dieu voit que je ne te laisserai pas me devorer a nouveau. Je ne te laisserai pas, quoi qu'il m'en coute. Je vais tout reparer. Tout (В этот раз ты меня не получишь. Видит Бог, я не дам тебе снова сожрать меня. Не дам, чего бы мне это ни стоило. Я все исправлю. Все)», — подумала Жюстин и, выбросив в угол снятое кольцо с пауком, задула свечку.

Часы показывали пять утра. Эмили устало вышла из черного «Линкольна» и уныло посмотрела в темное окно своей квартиры на четвертом этаже. Полная луна освещала подъезд и рябью отражалась в волнующихся от холодного ветра лужицах под ее ногами. Сейчас Эмили хотела лишь одного: дойти до кровати и уснуть. Тяжелые мысли неоформленными тучами продолжали кружить в голове, а внутри царила пустота и безразличие. Безразличие ко всему.

Черный силуэт, что маячил в припаркованной недалеко от дома машине, сделал последний снимок и, прикурив сигарету, посмотрел в загоревшееся теплым светом чуть ниже крыши окно, а затем резко тронулся с места.

За окном четвертого этажа дул холодный ветер…

Часы показывали десять утра. Октябрьское солнце неохотно скрывалось за свинцовыми облаками, что растянулись на добрую милю, и безуспешно пыталось пробиться сквозь них. Согреть своими лучами Эмили, которая лежала с головой под одеялом и до сих пор не могла уснуть. Ледяная вода из протекающего на кухне крана назойливо капала в немытую кружку, а сотовый телефон в беззвучном режиме постоянно мигал от все новых и новых звонков Билла.

Эмили, конечно, пыталась. Пыталась успокоиться и погрузиться в сон, но ни таблетки, ни фон классической музыки из телевизора не помогали. Не помогало ничего. Она постоянно ворочалась с одного бока на другой и размышляла о событиях прошлой ночи. О том, как в одночасье рассыпались на мелкие осколки все ее жизненные ориентиры. Все то, что она так долго хранила и старательно берегла. Все надежды и планы на любовь с тем самым единственным превратились в острые стеклянные занозы, что, впиваясь, обнажали в мучительной боли старые раны и расходились обидным унынием по всему ее напряженному телу.

«Ну почему ты не ушел? Зачем ты так со мной, Билл?» — думала Эмили, свернувшись калачиком. Его довольная улыбка преследовала даже во сне и время от времени превращалась в жуткую ухмылку охранника. Заставляла вздрагивать, просыпаться в холодном поту и искать спасения от этих кошмаров в реальности. Этот бесконечный цикл — сон, пробуждение, сон, пробуждение — не просто выматывал, он высасывал все силы и нещадно толкал в бездну отчаяния. Без устали вгонял в депрессию.

На часах смартфона светилось десять тридцать, а кошмары так и не отпускали. Наконец поняв, что сна ей не видать, Эмили нехотя скинула одеяло с головы и грустно поковыляла в ванную. Не зажигая потолочные лампы, она включила горячую воду, но, так и не дождавшись ее из-за просроченной оплаты, села, скрючившись, под прохладные струйки. Тусклый свет, что проникал в это тесное, облицованное голубым кафелем пространство, падал на ее тело. Блекло отражался от летящих с макушки капель воды и растворялся в пожирающей его темноте.

«Я ведь даже не знаю, чего всем этим добиваюсь. Новой должности? А кто сказал, что мне ее дадут? Кто сказал, что это поможет? Кто, черт возьми, мне сказал, что статья спасет других девушек? Никто… — Эмили расстроенно уткнула голову в колени. — Я сама это навыдумывала. Поверила в то, чего может и не случится. Все это зря, все это просто мечты. А по факту я только делаю хуже другим и попросту рушу себе жизнь. Кем я стала, мама? Неудачница и никчемная дочь. Я даже клятву тебе не могу сдержать. Я ничего не могу, мама», — думала она, разбавляя солеными слезами стекающую в слив воду.