Взгляд падает на содержимое подгузника.

Египетские боги.

Жизнь меня к такому не готовила. Как может маленький ребёнок столько гадить?

Зажимаю нос рефлекторно.

Серёжа усмехается, глядя на меня. Указывает на комод справа.

— Памперсы там. Ещё понадобится присыпка и сменная одежда. Достань пока, — раздаёт указания.

Перекидывает орущую Машеньку через руку, как фокусник, и идёт с ней в ванную.

— Что ты делаешь?

Иду за ним следом. Удивлённо смотрит на меня. Говорит медленно, объясняя как недоразвитой:

— Мою её. Так обычно делают, когда меняют подгузник.

— Господи, да ты уронишь её! — в ужасе хватаюсь за лоб, когда он укладывает ребёнка на сгиб локтя ножками вверх.

— Слушай… — вздыхает Серёжа устало. — Или мой сама, или не мешай. Девочек всегда так купают, чтобы микробы не попали, куда не следует.

Боже. Это сюр какой-то.

— Откуда ты всё это знаешь!?

Молчит.

— Подай лучше полотенце.

Следую за ним по пятам в комнату.

Укладывает Машеньку на пеленальный столик. Она уже в прекрасном расположении духа.

Стою за спиной Серёжи.

Он протягивает руку в сторону.

— Присыпка.

Подаю ему, что просит. Опять рука.

— Подгузник.

Я тут как тут.

— Боди.

Пихаю ему миленький бодик цвета розового зефира. Молча забирает.

Да твою ж налево! Передразниваю его:

— Скальпель!

Обернувшись, недоумённо смотрит на меня.

Машенька, уже полностью упакованная, дрыгает ручками и ножками на пеленальном столе.

Он приближает к ней своё лицо. Она трогает руками его небритую физиономию, попадая то в нос, то в глаз. Начинает хныкать.

— Ты колючий!

Двигаю его бедром.

— Дай я.

Слегка укутав малышку в муслиновое одеялко, начинаю качать. Машенька периодически подаёт голос, как будто чем-то недовольна.

Серёжа с видом триумфатора смотрит на меня.

Ах так? Теперь это дело принципа — уложить ребёнка!

Как назло, на ум не приходит ни одна детская песня.

Тихим голосом начинаю петь известные строчки о восьмикласснице.

Восьмиклассники ведь это тоже дети, правда ведь?

Кажется, Машеньке заходит. Приоткрыв рот, она вслушивается в каждое моё слово.

Серёжа покашливает.

— А я тебя зову в кабак, конечно? Серьёзно? — скептически смотрит на меня. — Ты уверена, что эта песня подходит для грудного ребёнка?

Шикаю на него. Мол, не мешай.

Он давится смехом, фыркая чересчур громко.

Машенька, почти заснувшая на моих руках, распахивает глазёнки.

— Ты можешь не ржать как конь!? — шиплю на Серёжу.

— Прости, прости. Больше не буду.

— Если знаешь, что можно спеть получше, велком.

— Спой про лебедей, — его голос внезапно проседает.

Осторожно перевожу на него взгляд.

— Что? Про каких лебедей?

— Ты знаешь.

Я действительно знаю. Без понятия, что заставляет меня сделать это. Но я пою.

Вуаля! Получилось. Пациент обезврежен! И дрыхнет.

Счастливая, улыбаюсь Алёхину во весь рот.

Серёжа странно смотрит на меня. Прилипаю к нему глазами в ответ.

Улыбка стекает с моего лица. Отвернувшись резко, делаю вид, что занята ребёнком. Аккуратно укладываю Машу в колыбельку. Заботливо поправляю одеяльце.

Лёгкое дуновение ветерка щекочет мои щиколотки. Тюль у балконной двери колышется. Кажется, Серёжа вышел на террасу второго этажа.

Вздохнув, иду за ним.

Терраса выходит в противоположную сторону от сада, где развлекаются гости.

Серёжа стоит, опершись на перила, и смотрит куда-то вдаль.

Подхожу к нему ближе.

Говорю примирительно:

— Спасибо, что помог.

— Не за что, — буркает.

Устраиваюсь рядом с ним. Наши локти соприкасаются.

— Так где ты научился менять подгузник?

Говорит после непродолжительной паузы:

— У моей девушки были сестрёнки-двойняшки. Она частенько сидела с ними, помогая матери. Той приходилось работать, чтобы обеспечивать семью. Отец внезапно… в общем, его не стало незадолго до рождения малышей.

— Ого… Ты любил её? — спрашиваю ни с того ни с сего. — Ну, раз возился с её детьми, — поясняю свою мысль.

— Не знаю. Тогда думал, что да. Но сейчас понимаю, что нет. Слишком быстро всё прошло. Для любви.

Опять молчим. Давящее ощущение печали повисает в воздухе.