Как же мне поступить?

Я решилась произнести те слова, которых жаждало мое сердце:

— Да, Альберт. Непременно.

На большом прямоугольном столе в гостиной громоздились бумаги и книги. Этот стол, до сих пор всегда отмытый и начищенный до блеска — хоть сейчас накрывай к обеду, — превратился в вечно захламленный центр наших исследований, где разгоралась искра нашего творчества, чем-то похожая на искру жизни, горящую между Богом и Адамом на микеланджеловской фреске в Сикстинской капелле, как мы шутили иногда. Эти работы должны были стать нашим чудом.

Я подняла взгляд поверх громоздящихся на столе стопок бумаг и посмотрела Альберту в глаза. Проговорила шепотом, чтобы годовалый Ханс Альберт не проснулся:

— Скажи, Джонни, что ты об этом думаешь? — Поднеся свои записи поближе к масляной лампе, я прочитала вслух: — «Два события, которые кажутся одновременными при наблюдении из одной точки, уже не могут считаться таковыми при наблюдении из другой точки, движущейся относительно их».

Альберт пыхнул трубкой, глядя на меня сквозь дымку. Наступила долгая пауза, и наконец он ответил:

— Очень хорошо, Долли.

Я опустила взгляд на свою работу, довольная похвалой Альберта и тем, как звучали прочитанные вслух слова.

— Это точно описывает понятие относительности, правда? Мне хотелось, чтобы в статье, помимо мысленного эксперимента и подкрепляющих его расчетов, было хотя бы одно четкое определение, понятное широкой аудитории и подходящее для цитирования.

— Это мудро, Долли. Думаю, это понятие широко распространится.

— Правда? Ты уверен, что в формулировке нет ошибок, Джонни?

Мои теории относительности были весьма просты в своей основе, но само понятие оставалось трудным для восприятия, поскольку совершенно противоречило всему, что было принято в науке до сих пор, и математические расчеты были слишком сложны для среднего ума. Мне нужно было убедиться, что я сумела передать суть.

— Возможно, придется еще немного поиграть с формулировками, но когда пробуешь что-то новое, на этом пути непременно будут ошибки, — рассеянно пробормотал Альберт. В эти дни он часто так говорил. После моей статьи и еще двух, над которыми мы работали вместе, у нас родилось много новых теорий. Между собой мы шутили, что эти работы сами по себе чудо, но еще большим чудом будет, если публика примет их революционные идеи.

— Это верно. — Я пододвинула к нему по заваленному бумагами столу еще два листа. — Взгляни, пожалуйста, напоследок на мои расчеты скорости света и вакуума.

— Долли, мы уже не раз проверяли твои расчеты. Они превосходны. В любом случае математик в нашей семье ты, а не я. Это мне приходится прибегать к твоей помощи, чтобы найти ошибки в моих собственных вычислениях! — воскликнул он с шутливо-сокрушенным видом.

— Тсс, — прошептала я сквозь смех. — Ребенка разбудишь.

Альберт был прав. Вот уже полтора года мы работали над тремя статьями, хотя статья об относительности была почти целиком моей. Еще две — одна о квантовании света и фотоэлектрическом эффекте, а другая о броуновском движении и теории атомов — были написаны в соавторстве. Для этих двух статей Альберт в основном разрабатывал теорию, а я занималась математическими расчетами, но каждое слово и каждая идея в них были мне близки и знакомы.

— Остались считаные дни до представления этой работы в журнал «Annalen der Physik». Я хочу, чтобы все до последней мелочи было идеально.

— Я знаю, моя маленькая колдунья, — ответил Альберт, и я улыбнулась. Давно уже он не называл меня своей колдуньей. Последние два года нашей семейной жизни были вполне благополучными, но детские страсти и легкомысленные шутки как-то увяли, столкнувшись с реальностью повседневности. — Мы ведь еще и с Бессо это проверили. Я знаю, он не дипломированный физик, но он ничуть не глупее тех, с кем мы учились в институте. И он считает, что это основательная работа.

Я кивнула. Альберт вычитывал наши статьи вместе с Микеле Бессо, который действительно оказался отличным помощником. Микеле теперь тоже работал в Швейцарском патентном бюро, в должности технического эксперта на класс выше Альберта, и они каждый вечер возвращались с работы вместе, так что у Микеле было достаточно времени, чтобы вникнуть в наши теории. Я знала, что Альберт прав, но я по своей натуре была склонна к тревожности и скрупулезности.

Он зевнул.

— Не пойти ли нам спать, Долли? Я ужасно устал.

Забавно — я совсем не чувствовала усталости. А стоило бы. Я ведь вставала раньше Альберта, чтобы успеть приготовить завтрак к тому часу, когда они с Хансом Альбертом проснутся. Весь день я проводила за уборкой, готовкой и уходом за годовалым малышом — милым ангелочком, но уж очень беспокойным. К приходу Альберта я спешила подать ужин, а он проводил несколько драгоценных минут с ребенком, подбрасывая его на руках. Потом я убирала со стола посуду и укладывала Ханса Альберта, после чего обычно собиралась «Академия Олимпия» и продолжала дискуссию с того места, на котором она прервалась накануне вечером: о пьесе Софокла «Антигона», о «Трактате о человеческой природе» Дэвида Юма или о «Науке и гипотезе» Анри Пуанкаре. И только потом, когда академия расходилась, ребенок засыпал, а в доме был наведен порядок, мы с Альбертом усаживались за настоящую работу.