На экране высветилось имя директора Бруклинского музея – Эдмунда Блэкмунда – заставив Элисон разочарованно вздохнуть. Небрежное отношение к работе оставило неприятные воспоминания, которые она старалась поскорее вычеркнуть из памяти, и теперь недоумевала зачем несостоявшийся работодатель бередит старые раны. Но стоило только Элисон открыть полученное сообщение, как ее тут же накрыли новые чувства – досада на саму себя и раскаяние. Бегло пробежав глазами вежливые приветствия, женщина впилась в информацию, которую не надеялась получить:

«Я выяснил, где могли изготовить подобную шкатулку. Такие делали только на заказ, и, если вы считаете, что она принадлежала вашей семье, то следует искать мастерские в ближайших городах. Согласно примерному возрасту шкатулки и манере изготовления, советую обратиться в «Старый дом» в Пинчер-Крик – сейчас это больше антикварный магазин, чем мастерская, но записи о старых заказах могли у них остаться».

Далее следовали извинения за возможную ошибку, но Элисон и без того понимала, что потребовала от него невозможное – определить мастера по фотографии изделия. Сама бы она ни за что за такое не взялась, спонтанная просьба была настолько абсурдной, что женщина даже о ней забыла. И сейчас корила себя за пренебрежение этим заботливым, достойным мужчиной. Что если в другом мире, в другой стране, в других обстоятельствам судьба уже давала ей шанс на счастливую жизнь?

Быстро набрав ответное сообщение, наполненное искренней благодарностью за помощь, Элисон убрала телефон обратно в сумку и вернулась к Густаву и Мелоди, застав обрывок разговора.

– Честно говоря, я мало о нем знаю, – пожал плечами мужчина. – Когда я приехал в город, он уже служил в приходе. Судя по тому, с каким уважением к нему относятся старожилы, можно подумать, что он старел вместе с ними.

– О ком это вы? – спросила Элисон, удивленно взглянув на дочь.

Девушка небрежно пожала плечами, но в глазах ее заблестели непокорные искорки, которые всегда появлялись в обществе матери.

– Я всего лишь спросила суперинтенданта про местного священника, Исайю, – ответила девушка, и улыбка ее стала шире, когда удивление на лице Элисон стало заметнее. – Но он здесь уже давно, а расчлененки раньше в Уотертоне не было.

– Ее и сейчас нет, – пробормотала Элисон, но, взяв себя в руки, воскликнула, – Господи Боже, какие глупости ты говоришь, Мелоди!

– Поговорим, когда окажется, что это он лазает по кустам под нашими окнами с наступлением темноты и рисует кровью на стенах, – продолжала веселиться Мелоди. – Кста-ати, может стоит узнать у Бондаров как София относилась к церкви?

– После твоих вопросов они сожгут нас как ведьм прямо на пороге нашего дома, – закатила глаза Элисон.

– Может стоить спросить Аарона? – сказал Густав и неловко закашлялся, когда на него уставились две явно забывшие о его присутствии женщины. – Он же Дейли – живет здесь с рождения и больше знает про приход. Не удивлюсь, если ходит в церковь каждое воскресенье.

– Как-нибудь в другой раз, – резко воскликнула Мелоди, но тут же добавила, – Он что-то говорил про евреев, вряд ли воскресные службы его конек.

Открывший было рот Густав не проронил ни слова, поймав взгляд Элисон, предостерегающий, что последнее слово в любом споре всегда остается за ее дочерью. Девушка перевела взгляд с суперинтенданта на мать и фыркнула, сложив руки на груди.

– Для полноты картины ты забыла закатить глаза.

Их разговор и без того бы прервался – позади Мелоди началось движение. Двое нанятых рабочих приготовились проводить Софию в последний путь, в глубокую яму, которая грозила заполниться водой, если в скором времени ее не зароют. Ронан Бондар, хранивший каменное выражение лица на протяжении всего утра, не выдержал и, всхлипнув, уткнулся сыну в грудь. Спина его мелко подрагивала от выплеснувшихся рыданий. Аарон, стоявший неподалеку, кивнул Мелоди и сделал шаг, намереваясь подойти, но девушка тут же отвела взгляд, притворяясь, что ничего не заметила, и вынуждая молодого констебля оставаться на месте. В замершей на кладбище тишине Элисон ощутила острую потребность быть рядом с дочерью, чувствовать тепло ее тела, ее дыхание, ее жизнь. Она тут же обняла Мелоди, взяла у нее зонт и прижала дочь, положа хрупкую голову себе на плечо.

Они простояли так без движения четверть часа, тянувшиеся как вечность. Тихий глухой стук возвестил, что новое пристанище Софии достигло дна ямы, и уже через минуту кладбище заполнилось мерным треском входящих в землю лопат. Тяжелые, черные, пропитанные влагой комья земли возвращались на место, забирая с собой то, что осталось от любимой дочери, сестры, племянницы, подруги. Элисон с тоской подумала, что уже летом земля затянет эту зияющую рану – вырастет молодая трава, обогреваемая солнцем. Природа проще относится к смерти, умеет обновляться, возрождаться и забывать, и только человек научился только одному – жить с раной, которая никогда не заживет.

Когда последняя горсть земли была возвращена на место, а рабочие сложили лопаты, Ронан вытер слезы и, не поднимая покрасневших глаз на присутствующих, взял сына за руку. Лукас, бледный и потерянный, поблагодарил священника и повел отца к церкви, рядом с которой они оставили машину. Прежняя Элисон была бы наполнена негодованием на такое пренебрежение, но сегодняшняя - испытывала только грусть и понимание.

Женщина посмотрела на часы и, убедившись, что едва минул полдень, решила поехать в мастерскую. Мистер Блэкмунд всерьез переживал, что отправил ее по ложному следу, но разве это имеет значение, если все остальные следы завели в тупик?