Под мышками у меня выступает пот, я чувствую себя неловко, мне то жарко, то холодно, по телу бегут мурашки. Я мог бы уйти, ничего не сказав, оставить ее, черт возьми, в покое. Наверное, это то, что я должен сделать, но вместо этого я подхожу к краю ее кровати, оставляя ее на верхнем краю, а сам присаживаюсь в ногах. Я сцепляю руки, переплетая пальцы вместе, прижимая локти к раздвинутым коленям. Я смотрю на ковер между нами, отблеск маленьких мерцающих огоньков вокруг окна отбрасывает мою длинную тень. Я осматриваю себя, ее тени нет рядом с моей, ее тело свернулось калачиком в углу, чтобы ее можно было разглядеть.

Я думаю о том, чтобы сказать ей, что мне жаль. Это то, с чего я должен начать. Извинение. Но это просто кажется неправильным. Не аутентично, бессмысленно. У меня нет никакого способа показать ей, как я сожалею. Я просто хочу объяснить ей. Не для того, чтобы она поняла, а просто чтобы она знала. Я хочу, чтобы она знала, что произошло, почему я сделал то, что сделал.

Что это была не она.

Ты не сделала ничего плохого, красавица. Это все я, я, я. Это я сломлен.

Я облажался.

Я все разрушаю.

Я хотел удержать тебя.

— Когда мне было четырнадцать, я впервые выпил пива. — я вспоминаю, как отец Райдена устраивал семейное барбекю, пришли все соседи. — Мы стащили несколько банок из ведерок со льдом и выпили их в кустах у дома. — я поднимаю взгляд и вижу, что она все еще смотрит сквозь меня. — Я ненавидел это. — пожимаю плечами. — но это не мешало мне всегда присоединяться. Первым курил Хендрикс, Кинг никогда этим не увлекался, его просто интересовал спорт. А я просто хотел убедиться, что всегда вписываюсь в общество. Поэтому я сделал и то, и другое. Что бы ни сделал кто-то из них, я был уверен, что сделаю то же самое.

Чтобы они не могли оставить меня здесь.

Я качаю головой, думая обо всем том глупом дерьме, которое я натворил, потому что хотел соответствовать. Я всю свою жизнь пытался соответствовать людям, которые никогда не нуждались во мне. Я подходил им, потому что я нравился им таким, какой я есть. Они любили меня.

— В выпускном классе средней школы я по-настоящему увлекся вечеринками, крепким алкоголем и наркотиками. Думал, что буду просто кайфовать по выходным, пятницам, субботам. Со мной было веселее, люди хотели тусоваться рядом со мной. Я был популярен, это было… пьяняще, я думаю, что глупо, потому что меня никогда особо не волновала популярность. Потом я попал сюда, и там было то же самое, но бесплатно. Наркотики теперь были по средам после одиннадцати, потому что в четверг у меня не было занятий, только тренировка по хоккею в семь, и я мог всю ночь накуриваться, отоспаться несколько часов и притащить свою задницу на тренировку.

Я слегка хмурю брови, вглядываясь в затемненную комнату, в свою кровать, на которой я спал дважды, придвинутую вплотную к противоположной стене. Мои смятые простыни все еще скомканы, нетронутые с тех пор, как я спал здесь в последний раз. Это заставляет меня вспомнить прошлый год, когда я тоже никогда не был в своей постели.

— Скоро я начал врываться на занятия в неподходящее время, в неподходящие дни, ночевать в случайных домах, машинах, заброшенных зданиях. — я сглатываю. Тяжело. — Я хотел умереть. — шепчу я в комнату. — Я пытался. — я сглатываю. — Я заменил таблетки на иглы и надеялся, что случайная передозировка выведет меня из строя. И когда это не сработало, я вскрыл себя, пытаясь покончить со всем этим, но Рекс нашел меня.

Сосредотачиваюсь на моей тени, карабкающейся по противоположной стене.

— Что значит… — я замолкаю, обдумывая свой вопрос. Приглушенные слова: — Каково это для тебя — быть под кайфом?

Опустив подбородок, я смотрю направо, глядя на нее из-под ресниц. Она все еще смотрит на меня. Молчит. Я не уверен, что она все это время моргала. Воздух кажется тяжелым. От моего вопроса он становится еще тяжелее. Я наблюдаю, как ее грудь поднимается и опускается, быстро, тяжелая, но легкая.

— Я думаю. — я облизываю губы, опускаю взгляд и слегка качаю головой. — Я думаю, что иногда мне этого не хватает.

Тогда я поднимаю голову, смотрю на нее, моя рука двигается, пальцы разжимаются.

Я позволяю им скользнуть по ее светлому постельному белью к ее босой ступне, к облупившемуся темному лаку на ее маленьких круглых пальчиках. Ее глаза, наконец, двигаются, закатываясь к основанию глазниц, отслеживая медленное скольжение моих толстых пальцев. Она не пытается остановить меня. И на этот раз, когда моя теплая кожа встречается с ее холодной, она не вздрагивает, ее глаза закрываются, ноздри раздуваются, она прерывисто втягивает воздух.

— Я могу быть тем, кем ты захочешь меня видеть. — я сглатываю, шепот срывается, когда он вырывается наружу. — Я могу быть таким, каким ты захочешь.

Мои пальцы гладят крошечные косточки в верхней части ее стопы, маленькие твердые выступы под ее светлой кожей.

— Мы можем получить кайф вместе, прямо сейчас, Сокровище. — я думаю о таблетках, иглах, крови. — Я могу быть всем, чем тебе нужно, мы можем вместе оторваться от края пропасти.

Я смотрю на ее лицо, все в синяках, губа разбита, распухшая с одной стороны, блестящая, смазанная чем-то скользким, вроде бальзама, чтобы успокоить ее. Ее светлые глаза поднимаются на меня, мертвые и тусклые, и это не имеет ничего общего с темнотой комнаты.