— Я думал… — делаю глубокий вдох, проводя рукой по волосам. — Я думал, что так будет правильно. Не хотел втягивать тебя в то, против чего был твой отец. Ты заслуживала большего, Малия. Ты заслуживала лучшего, чем то, что я мог тебе дать. Я… — Мой голос срывается, я сжимаю челюсть. — Я думал, что поступаю правильно, уходя.

Ее руки опускаются к бокам, кулаки сжимаются.

— И ты не думал, что я могу решить это для себя? Что, возможно, я хочу тебя, несмотря на то, что думают другие? Ты не дал мне выбора, Коа. Ты позволил ему… — она показывает на отца, ее голос повышается, — ты позволил ему диктовать наши отношения. И ты думаешь, я этого заслуживаю? Чтобы мне лгали и контролировали меня?

Эти слова обрушиваются на меня, как грузовой поезд. Я не знаю, что ответить, потому что она права. Я сделал этот выбор за нее, и это был выбор труса.

— Я пытался защитить тебя, — говорю я, но слова звучат слабо даже для меня самого.

Малия качает головой.

— Ты не защищал меня. Ты защищал себя.

Ее отец прочищает горло, нарушая тяжелую тишину.

— Малия…

— Нет. — Она поворачивается к нему, в ее глазах огонь. — Ты не имеешь права говорить. Не после того, что я только что услышала. Ты пытался удержать Коа от меня, пытался разрушить наши отношения, потому что думал, что знаешь лучше. Но это не так. — Ее голос снова срывается, но она продолжает, становясь выше, сильнее. — Я любила его. И до сих пор люблю. А ты пытался разрушить это, потому что не можешь смириться с мыслью, что кто-то, кого ты не одобряешь, достаточно хорош для меня. Для тебя.

Ее отец выглядит ошеломленным, как будто она ударила его по лицу, и впервые я вижу, как в его глазах мелькает настоящий шок. Она не ждет ответа. Выражение ее лица твердое, как камень, и она, не раздумывая, поворачивается к нему спиной и направляется к двери.

Тяжело сглатываю, чувствуя тяжесть всего, что только что произошло между нами, но сейчас не время зацикливаться на этом. Ей нужно выбраться отсюда, пока она не сломалось. Мне нужно увезти ее отсюда.

— Пойдём, — тихо говорю я, следуя за ней, пока она выбегает.

Перед самым выходом из комнаты Малия резко останавливается и в последний раз поворачивается лицом к отцу. В ее голосе звучит яд:

— А ты…сделай вид, что я тоже ушла с твоей последней женой. Никогда больше не связывайся со мной. Я больше не играю в твои игры. Надеюсь, ты проживешь долгую и здоровую жизнь со своей подружкой-золотоискательницей.

Слова повисают в воздухе, как смертный приговор, лицо ее отца искажается от ярости и неверия, когда его глаза находят мои. Он открывает рот, но из него ничего не выходит.

Малия не ждет, пока он придет в себя.

Идёт к выходу, каблуки щелкают по полированному полу, мимо персонала, который только что принесли десерт — португальские пирожные с заварным кремом, любимые Малии. Это похоже на извращенную иронию: шикарный ужин, идеальная обстановка, полностью разрушенная правдой, которая слишком долго кипела под поверхностью.

Я хватаю пирожное с подноса и оглядываюсь на ее отца. Он все еще стоит на месте, застыв, его рука вцепилась в спинку стула так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его выражение лица запечатлелось в моей памяти: шок, гнев, но больше всего — поражение.

Этот момент я никогда не забуду, когда увидел его таким.

Его глаза находят мои, я назло откусываю кусочек от одного из пирожных, подмигиваю ему, а затем кладу его обратно на поднос и поворачиваюсь, чтобы уйти. Но это не приносит мне никакого удовлетворения. Все, что я чувствую, — это тяжесть всего, что стало известно сегодня вечером.

Бегу за Малией, сердце бешено колотится, когда я ее догоняю. Она уже на улице, дышит короткими гневными вздохами, стоя у нашей арендованной машины.

Отпираю дверь, мы оба садимся в машину, молчание между нами становится тяжелым, я завожу двигатель.

Не знаю, что сказать, но знаю, что нам нужно уехать подальше отсюда — подальше от него, от всего этого.

Поэтому еду, ночь поглощает нас, когда мы оставляем дом ее отца позади.

Мы въезжаем на подъездную дорожку, и, когда я выключаю двигатель, слышен только тихий гул.

В доме жутко тихо, особенно теперь, когда Гриффин и Элиана уехали.

Нас только двое, и Малия не произнесла ни слова с тех пор, как мы покинули дом ее отца.

Она плакала, тихие всхлипывания разрывали меня на части, пока я вел машину.

Малия выходит из машины, направляется к двери, ее плечи ссутулены, и я вижу, что она собирается отключиться на ночь. От одной мысли, что она вот так ляжет спать, когда все останется висеть в воздухе, у меня в груди все сжимается. Я не могу этого вынести. Не после всей той правды, которая вылезла наружу.

Прежде чем она успевает ускользнуть в спальню, мягко хватаю ее за запястье, останавливая на месте.