— Я не злой человек, Николетт, а просто очень, очень несчастный. Судьба меня обидела прямо с рождения, не знаю, за что. И как бы я ни старался, всё получается плохо.

Николетт не выдержала, прижала его к себе, как делала со своими детьми, когда они плакали. Молча погладила по волосам.

На другой день Николетт пришлось встать на час раньше, чтобы подготовить воскресную одежду перед мессой. Она хранила её в отдельном широком ларе, где вещи не мялись, но с утра всё равно доставала заранее и вешала на кухне на распялках. От одежды благоухало лавандой, которой Николетт всегда пересыпала сундуки.

— Скоро Роберу придётся шить новый костюм, — пробормотала она.— Вырос за год на пол-ладони!

Самой Николетт воскресное платье ещё не стало мало. Она совсем не набрала веса, кажется, наоборот, похудела. Впрочем, так происходило с ней в начале каждой беременности, потому что аппетит пропадал.

На лестнице послышалось тихие шаги. Это была Анна — с распущенными волосами, в алой шали поверх роскошной ночной рубашки.

— Ой, кузина, вы уже проснулись? — спросила она полушёпотом. — А я спустилась поискать чего-нибудь солёного. Кусочек сыра или корнишон... Мишель спит, я не стала его тревожить.

— Я правильно понимаю причину тяги к солёному? — с улыбкой спросила Николетт.

Анна так и засияла. Николетт перекрестила её и обняла.

— Поздравляю вас, дорогая! Сейчас, погодите!

Она подвинула к стене табуретку, ловко вскарабкалась на неё и достала с полки кувшин, закрытый пергаментом.

— Это монастырское соленье. Крёстный отец Окассена приносил на Пасху, а я спрятала. Как раз на такой случай. Правда, сегодня нельзя есть до мессы, но нам с вами не грех!

Они принялись есть прямо руками из кувшина.

— О, это невероятно вкусно! — воскликнула Анна. — Сразу перестало мутить.

— Сейчас я ещё кое-что вам дам, — сказала Николетт.

Она подтащила табуретку к другой полке и сняла с неё полотняный мешочек. С улыбкой протянула его Анне.

— Это сухарики из ячменного хлеба с солью и тмином. Я всегда делаю их себе на ранних сроках. Просто насыпьте в карман или кошель и, если станет мутить, погрызите.

— Спасибо! — с нежностью проговорила Анна. — Вы такая прелесть, Николетт! Я знаю вас всего две недели, а Франси, жену Бастьена, больше года. Но вы мне гораздо ближе. Франси воспитанная, любезная, но ей никогда не сравниться с вами в доброте.

Дверь распахнулась, Окассен заглянул в кухню и тут же отпрянул, увидев Анну в одной рубашке.

— Боже, как неловко получилось, — воскликнула она, залившись румянцем. — Пойду-ка я к себе. Если Мишель узнает, что ваш муж застал меня в таком виде, он... как это сказать по-французски? Сбесится от ревности.

— Видимо, у них это семейное, — рассмеявшись, сказала Николетт.

Она нашла Окассена в трапезной, он поцеловал её и спросил, как она ухитрилась сбежать так тихо.

— А зачем тебя будить? Сегодня месса, никаких супружеских обязанностей с утра нельзя, — поддразнила она.

— О, я и забыл, какой день недели! Наверное, я ни разу не был в церкви за три месяца?

— Нет. Ты боялся людей, мы и не пробовали тебя туда водить.

Окассен кивнул и кивнул в сторону кухни:

— Она ушла?

— Да.

— Что это она разгуливает по дому полуголая? Ты скажи ей, что во Франции так не принято.

Николетт быстро объяснила.

— Какая прекрасная новость! Наверное, надо сделать им подарок? — спросил Окассен.

— Думаю, лучше попозже, — возразила она. — Обычно люди не объявляют об этом на ранних сроках — примета плохая.

Николетт спохватилась, что пора будить детей. Она была уже около двери, когда Окассен сказал с усмешкой:

— Между прочим, фигура у тебя гораздо лучше, чем у этой венгерки!

Николетт вернулась одним прыжком, дала ему подзатыльник и побежала наверх.

Дети уже не спали и галдели вокруг няньки, которая кричала отчаянным голосом:

— Нельзя! Сказано, нельзя!

— Что тут такое? — строго спросила Николетт. — Грешно так шуметь с утра в воскресенье!

— Они хотят пойти во двор, мадам! — пожаловалась нянька. — А разве ж можно пачкаться перед церковью?

— Конечно, нельзя, — отрезала Николетт. — Живо умываться и вниз, одену вас в воскресные костюмы.

— Они не гулять хотели, а писать с крыльца, — ехидно сказала Бланка, — строят из себя взрослых!

— Тебе завидно, потому что ты так не умеешь, — насмешливо сказал Дени.

— Да! — в тон брату поддержал Робер. — У бабья нет такого хвостика.

Николетт ужаснулась:

— Фу, какое безобразие! И откуда только вы этого набрались!

— Они от своего отца набрались, он так говорит, — с явным удовольствием доложила Бланка.