— Почему вам так кажется?

— Кто-то рассказывал об этом. Урсула? Нет, муж Урсулы. Он говорил о преступнике, который убивал женщин и уродовал им лица ножом. Тогда мне показалось, что это я.

— Почему вы так подумали? — мягко, но настойчиво спросил Мишель. — Ведь это странная мысль.

— Да, странная. Но меня сильно напугала эта история. Я боюсь смерти.

— Все люди смертны, такова наша природа, — спокойно проговорил Мишель. — Зачем же бояться?

— Я боялся смерти с самого начала, — сказал Окассен, и голос его дрогнул.

— С какого начала?

— Когда родился. Что-то душило меня, я едва не умер. Добрая женщина спасла меня. Поэтому я не люблю, когда убивают женщин или обижают их.

— Вы сами никогда не обижали женщин?

— Обижал, —сдавленно проговорил Окассен. — Всех женщин я ужасно обижал — и служанок, и свою матушку. А больше всех —Урсулу и Николетт.

Он шумно вздохнул и зажмурился, словно отгоняя страшные воспоминания.

— Я их бил, оскорблял, насиловал. С Урсулой занимался всякими извращениями.

Услышав это, Николетт вскочила, вся красная от стыда, но Мишель строго махнул ей рукой, приказывая молчать.

— Почему же вы вели себя так, если вам жалко женщин?

— Я боюсь смерти, и думал, что стану сильнее, если буду подавлять свои слабости.

— Вы больше не будете бояться смерти, — тихо, но властно произнёс Мишель.

— Не буду, — ответил Окассен.

— И ничего похоже на смерть — темноты, убийц, чудовищ, грозы.

— Не буду.

— Просыпайтесь, — своим обычным дружеским тоном сказал Мишель.

Окассен очнулся и несколько мгновений сидел застывший, с мутными глазами. Николетт испуганно наблюдала за ним. Он провёл ладонью по лицу и хрипло позвал:

— Николетт !

— Что, что милый? —с волнением воскликнула она.— Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, —ответил он. —Точно с того света вернулся. Долго я болел, Николетт?

— Три месяца. Господи, сколько всего случилось за эти три месяца!

Она бросилась ему на шею. Никогда в жизни ей не было так легко от слёз.

Глава 29. Дочь сеньора

К обеду дети вернулись из лесу в ужасно грязной обуви, с веточками и паутиной в волосах, но с полной корзиной деликатесных белых трюфелей. Женщины ахали от восторга.

— Надо съездить в Брешан и продать там на рынке или на графскую кухню, — сказала Урсула, — хорошие деньги выручим.

— Нет, — возразила Николетт. — Я приготовлю обед для наших гостей, они заслужили!

Анна пришла в ужас, узнав, что дети ходили в лес совершенно одни.

— А что такого? — удивилась Николетт. — Мы с Урсулой тоже ходили, когда нам было лет по пять-шесть. И ни разу не заблудились.

— Почти все грибы нашла я, — похвалилась Бланка, — ну, и Дени две штуки.

— А я не умею искать трюфели, — огорчённо сказал Робер.

Николетт погладила его по волосам:

— Каждому своё, сынок. Ты у нас будешь знаменитый воин, а Бланка — искательница приключений.

— А я? — живо спросил Дени.

Николетт не успела ответить. Во дворе залаяли собаки — это мужчины вернулись с охоты. Все бросились встречать их и, едва увидев добычу, зааплодировали от восторга. Это были два молодых кабанчика, которых Окассен велел привезти неразделанными, чтобы женщины и дети полюбовались.

— И обоих застрелил Окассен, — с улыбкой сказал Мишель. — Я плохой охотник, езжу в лес едва ли пару раз в год. Вот Себастьен обожает охоту.

— Да, он отлично охотится, — спокойно согласился Окассен.

Едва он вошёл в дом, маленькая Бланка бросилась к нему, схватила за руку:

— Идёмте, батюшка, я покажу, сколько трюфелей я насобирала!

Он выдернул руку и раздражённо ответил:

— Мне некогда! Отстань!

Бланка отошла в сторону. Радость исчезла с её лица, глаза наполнились холодным подозрением. Впрочем, никто этого не заметил, все были слишком заняты разделкой добычи.

Наконец накрыли стол к обеду. Мадам Бланка подняла свой кубок и, с нежностью глядя на Окассена, сказала:

— За твоё здоровье, сокровище моё!

Все дружно подняли кубки. Уже два дня Окассен был в полном рассудке, и это казалось вечностью по сравнению с тремя месяцами безумия. Николетт успела рассказать ему, что произошло, пока он был не в себе, и что он говорил Мишелю в трансе. До сих пор Окассен ходил хмурый, смущённый, ему казалось, что все по-прежнему считают его помешанным.