— Ты куда?

— По делам.

— Дела подождут. Сначала супружеские обязанности!

Потом она привыкла, и уже не пыталась бесшумно сбежать утром. Всё равно он проснётся, всё равно будет терзать её своими постылыми ласками. Лучше вытерпеть спокойно, быстрее угомонится.

Всеми силами Николетт гнала от себя мысли о Бастьене, чтобы не погружаться в нестерпимую боль. Но во время «супружеских обязанностей» неизменно вспоминала. Бастьен всегда стряхивал семя в траву, говорил, что не хочет опозорить Николетт внебрачной беременностью. А теперь... Николетт с ужасом ждала середины месяца, когда должны были прийти её «больные дни».

Бастьен приехал через восемь дней после злосчастной свадьбы. Дело шло к вечеру, Окассен недавно вернулся с охоты. Николетт принесла ему воды ополоснуться. Погода стояла тёплая, поэтому он разделся до пояса прямо во дворе. Николетт поливала его водой из кувшина, потом помогла вытереться.

— Причеши меня, — попросил он.

Сел на ступеньку крыльца, она устроилась чуть выше и стала причёсывать его собственным гребешком. Они и прежде всегда делала это. Но Бастьен, въехавший во двор, сразу понял — что-то изменилось. Кажется, всё по-прежнему — старый дом, по двору бродят куры, а Николетт причёсывает Окассена. Но между ними словно светились таинственные нити, делавшие их не просто молочными братом и сестрой.

Бастьен молча спешился, бросил поводья Лайошу и несколько минут стоял неподвижно, глядя на Окассена и Николетт. Он заметил, как она при виде его словно помертвела, и руки её бессильно повисли. А Окассен спокойно сказал:

— Здравствуй, кузен!

Он встал, надел рубаху и, на ходу завязывая её, пошёл навстречу Бастьену.

— Я лучше сразу расскажу. Нехорошо получилось, братец, но, видно, такова наша судьба. Надо было честно сказать тебе, что я сам люблю Николетт. А я смалодушничал. Но это выше моих сил — отдать её тебе. Прошу, не сердись на меня.

Николетт не могла слушать это и смотреть на Бастьена. Сгорбившись, как старуха, она закрыла лицо руками и привалилась к дверному косяку. Бастьен глядел мимо Окассена, только на неё.

—Ты уже обвенчался с ней? — глухо спросил он.

— Да. Сегодня девятый день пошёл.

— Как же тебе мать позволила? И дядя? — так же хмуро спросил Бастьен.

— Я со всеми в ссоре, — ответил Окассен, невесело усмехнувшись. — Даже мать со мной сквозь зубы разговаривает. Но я бы жить не смог без неё. Я с детства её люблю, да ты, наверное, догадывался.

Бастьен молчал. Смотрел на Николетт.

— Я не хочу быть в ссоре с тобой, кузен, —продолжал Окассен. — Я старался, как мог. Даже согласился отдать её за тебя. Но не совладал с собой. Прости!

Он обнял Бастьена. Тот не сопротивлялся. Потом пошёл за Окассеном в дом, сел за стол. Мадам Бланка сама постелила скатерть, поставила кувшин с вином и кубки. Николетт нигде не было видно.

— Уж как я ругала его! И Ролан ругал, и граф, — ворчливо говорила мадам Бланка. — Какого срама я натерпелась, Себастьен! Он ославил наш род на весь свет...

— Мать, мы уже достаточно этого наслушались, — в тон ей сказал Окассен. — вели подать на стол, Бастьен с дороги, голодный.

Мадам Бланка махнула рукой и удалилась на кухню. Вскоре пришла Урсула с тушёной уткой на блюде. Потом она принесла две миски с гарнирами — бобами и жареной капустой.

— Хлеб не забудь, — сухо проговорила мадам Бланка.

Она до сих пор неприязненно относилась к Урсуле. Та не ушла из усадьбы, как следовало бы ожидать, а по молчаливому уговору с Николетт поселилась в её бывшей спальне. Помогала на кухне, стирала бельё, чистила курятник. Одним словом, исполняла обязанности обычной служанки. Окассен по-прежнему разговаривал с ней презрительно, не обращаясь по имени.

— Кушай, Себастьен, — любезно сказала мадам Бланка. — Утка сегодня удалась на славу.

Молодые люди ели с одинаковым аппетитом. Окассен обращался с кузену с преувеличенной вежливостью. Говорил о ценах на урожай, налогах, крестьянах. Бастьен сдержанно отвечал. Мадам Бланка время от времени вставляла пару фраз .

Урсула принесла рыбу в желе и пирог с сыром. Окассен спросил, не глядя на неё:

— Где моя жена?

— Она пошла наверх, переодеться к столу.

— Сходи, скажи, что я её зову. Это неприлично, в конце концов.

Урсула ушла. Через пару минут эхо на лестнице отразило её перепуганный вопль:

— Мессир Окассен, мессир Окассен! Николетт повесилась!

Все бегом бросились наверх. Николетт была в своей бывшей спальне — висела на крюке, который использовали для подвешивания светильника. Носки её ног упирались в пол, горло намертво сдавливала верёвка. Лицо было фиолетовое, глаза — мутные, выпученные. Окассен перерезал верёвку и отнёс Николетт на кровать. По телу её пробежала судорога.

— Жива, жива, слава тебе Господи! — вскричала мадам Бланка.